Перейти к содержимому

 











Фотография

1947-1949. Мой рай. 13

Написано Виктор Сорокин , 20 Сентябрь 2016 · 214 просмотров

Вторая жизнь в Малыни.
От шести до восьми. Счастливое детство. 13

Лето 1949

Однако более всего дети забавлялись катанием колес крючком. Этим занимались сплошь все мальчишки. Чаще всего обручи брали от бочек, но счастливчики где-то доставали ободы от колес грузовиков: они были тяжелее обручей, но пели совсем другую песню.

Девочки любили играть в магазин. Весы делали из дощечек, а в качестве товара чаще всего выступали лепешки луговой мальвы. Еще собирали осколки посуды. Вместе с девочками на поиски осколков любил ходить и я. Самыми урожайными были частные огороды, куда вместе с навозом выбрасывался и мусор. Еще интересными местами были еле заметные остатки древних фундаментов. (Кстати, лишь сейчас я вспомнил интересные известняковые руины в центре веневского луга. Какова их история!..)

У своих ровесников я научился делать рогатки, которые представляли собой смертоносное оружие: ведь стреляли осколками чугуна с пробиной силой не меньшей, чем у пуль. Но по какому-то неведомому правилу никто и никогда не стрелял в человека (это будет уже в рабочем поселке в подмосковном Пушкине).

Через три дома от нас, за Генкиным домом, жили Дюковы Поликарп с женой Василисой. У них была блатная, по колхозным меркам, работа: точить ножи сенокосилок. Для этого через дорогу, возле их сарая, под большими ветлами из больших шестерен было сооружено капитальное точило с ручным приводом. И какой же это был кайф втихаря подкрасться к точилу и раскрутить его! А когда дед Поликарп появлялся в дверях своего дома, мы бросались врассыпную по крутому склону холма.

Вдали от глаз взрослых дети творили и куда более худшие пакости. Однажды Ванька-Шестик и Толик Мухин (его прозвище я забыл) взяли меня с собой на луг вверх по Малынке, выше ледяных родников, где вода была как парное молоко. И в этом теплом мелководье на перекатах между глубокими бочагами водилось несметное количество лягушек. И вот чему научили меня компаньоны: брали соломинку и через анальное отверстие раздували лягушку до шарообразной формы! Увы, в то время я еще не был способен чувствовать чужую боль…

Так же, как и обе Пасхи, радостным был и Праздник Пресвятой Троицы. Запомнить его очарование было нетрудно: солнечным утром взрослые откуда-то привозили охапки пахучей березы и обвешивали ветками все стены в доме. Духовитость держалась дня три. А к вечеру стол с двумя лавками выносился на улицу и устраивался праздничный вечер – «вечеряли». Так как к еде я был неприхотлив (с аппетитом ел все, что давали), то припомнить праздничные блюда не могу. Помню лишь самовар и приходящих-уходящих жителей деревни…

В детстве всё казалось вдвое больше и выше. То, что высота дверного проема была всего метра полтора (правда, он сантиметров на двадцать возвышался над уровнем пола в сенях и в комнате), я совершенно не замечал. Иногда случалось, что кто-нибудь и разбивал себе голову (видимо, веком раньше люди были значительно меньшие ростом). Обычно это вызывало всеобщий смех…

Нормально спать в мушином краю надо было ухитряться. Поэтому раз в неделю проводилась операцию по уничтожению мух (коих было не то что полчища, а как комаров в тундре). Для этого оставлялась открытой только дверь (или одно окно), все окна плотно занавешивались, потом все вооружались полотенцами и взмахами гнали назойливых насекомых вон из избы.

Никаких бань в деревне не было. В холодное время изредка мылись в корыте, а в теплое время ходили мыться на речку, в теплые бочаги. Интересный момент таких купаний состоял в том, что все не умеющие плавать брали с собой наволочки. На речке мокрыми наволочками взмахивали над головой и опускали их на воду. В результате получался огромный воздушный пузырь, держась за который, можно было плавать как со спасательным кругом. С купанья возвращались с букетами желтых кубышек, белых водяных лилий и сусака.

Вообще, русская патриархальная деревня – это еще и незабываемый травяной покров. В местах, где много ходят люди и животные, это, прежде всего, гусиная трава (горец птичий), мальва (приземистая), ромашка (пахучая), ну и, конечно, вездесущие дурнишник, клоповник, полынь горькая и чернобыльник, лопух, татарник. А любоваться благородными травами нужно было идти в заливные луга. Однако ТЕ луга, лесостепной зоны, становятся уже редкостью. Причем во всем мире…

***
В конце поля, ровно позади нашего огорода, был большой колхозный сарай с остатками соломы. Однако я ни разу не видел, чтобы он как-то использовался. А потому ходить в тот сарай – это все равно что сейчас пройти километров сто по необитаемой тайге. Через приоткрытые ворота я забирался внутрь. Там было сухо, тепло, уютно. Воздух был насыщен запахом пересохшей соломы. Сквозь редкие дыры пробивались косые, дрожащие в пыли солнечные лучи и упирались в пол. Вокруг ни души, и только я один с чувством абсолютной безопасности, как на необитаемой, но прекрасной планете. Вот, собственно, и все; вроде – никакого события, а ведь запомнилось навеки!..

Я никогда ни у кого ничего не просил. Но если меня брали в телегу, я залетал в нее пулей. Удовольствий от езды в повозке было несколько. Это современные люди воспринимают все в мире как естественное и должное, а для нас, стопроцентно природных, поездка на телеге была что миллионеру путешествие в космос. И даже, пожалуй, лучше. Космонавт не может свесить ножки с корабля, а мы вот могли! Даже на автомобиле приблатненные водители могут высунуть из окна только руку. А мы, свесив ноги, могли ими и поболтать…

Но самым очаровательным при езде в телеге было вибрирование монотонно издаваемого звука или пения. (В городской жизни этот эффект получается, если поющего быстро-быстро постукивать по спине или груди.) К сожалению, поездки в телеге случались редко. Но, может быть, потому они так ярко запомнились...

***
Постепенно приближался конец моей деревенской жизни. Конечно, я не догадывался о том, что придет время и я буду вспоминать о двух с половиной годах деревенской жизни как о непрерывном празднике, в котором бедность и отсутствие бытовых удобств не имело никакого значения. Это был мир, где меня ненавязчиво любили. Никто меня не ругал за шастанье целыми днями по ледяному перекату, за сорванные только что зародившиеся морковку и крошечный огурчик, за разломанный старинный кленовый гребень, за три десятка мышей, которыми я завалил промоину в стене дома…

В середине августа за мной приехала мама. Уезжали мы из деревни на телеге рано утром, до зари. Начало дороги было в сторону Крапивны, где, кажется, мы сели на крытую машину, идущую до Щекино. На вокзале маме долго не удавалось купить билет – все поезда были переполнены. Удалось сесть только на третий или четвертый поезд. Конечно, опять с паровозом. Подробности этой поездки в памяти не сохранились. Не помню даже, как нас встретил отчим – видимо, я уже в большой степени ушел во внутреннюю жизнь.

Кажется, я описал все, что было со мной и что я видел до восьмилетнего возраста. Тем не менее, иногда в памяти всплывают какие-то необычайно тонкие и сильные чувства, которые после восьми лет больше никогда в реальной жизни я не испытывал. Заприметив это, я стараюсь эти чувства попридержать и понять, с чем они связаны. Но еще мгновение, и эти чувства, как привидения, меня покидают, оставив в памяти лишь легкий след от их наплыва.

К счастью, какие-то чувства я помню прочно. Иногда при созерцании какой-то реальности я понимаю, что не могу порадоваться от видимого и чувствуемого так же, как в детстве. Тогда я залезаю в память, снимаю кальку с детских чувств и подставляю эту кальку на место сегодняшних неярких чувств. Таким образом мне удается обмануть неумолимый закон старения чувств…

Итак, прощай мое милое и незабываемое детство! Детство, которое дало мне великолепный чувственный фундамент на всю оставшуюся жизнь.

Окончание.
===============
На фото: 20 лет спустя. Выгон. Когда-то на этом месте стояли две конюшни…

Прикрепленные изображения

  • Прикрепленное изображение





Ноябрь 2017

П В С Ч П С В
  12345
6789101112
13141516171819
2021 22 23242526
27282930   

Новые комментарии