Перейти к содержанию
Авторизация  
_wildwind_

Один из моих любимых поэтов

Рекомендуемые сообщения

и дальше абалденные его стихи. Тос - читай, может хоть голова включится по поводу своего "таланта")) Остальным релаксировать и наслаждаться.

 

Песнь песней

 

Денису Горелову

 

Он любил красногубых, насмешливых

хеттеянок... желтокожих египтянок,

неутомимых в любви и безумных в ревности...

дев Бактрии... расточительных мавританок...

гладкокожих аммонитянок... женщин с Севера,

язык которых был непонятен... Кроме того,

любил царь многих дочерей Иудеи и Израиля.

 

А.И.Куприн, "Суламифь"

 

1.

 

Что было после? Был калейдоскоп,

Иллюзион, растянутый на годы,

Когда по сотне троп, прости за троп,

Он убегал от собственной свободы -

Так, чтоб ее не слишком ущемить.

А впрочем, поплывешь в любые сети,

Чтоб только в одиночку не дымить,

С похмелья просыпаясь на рассвете.

 

Здесь следует печальный ряд химер,

Томительных и беглых зарисовок.

Пунктир. Любил он женщин, например,

Из околотусовочных тусовок,

Всегда готовых их сопровождать,

Хотя и выдыхавшихся на старте;

Умевших монотонно рассуждать

О Борхесе, о Бергмане, о Сартре,

Вокзал писавших через "ща" и "ю",

Податливых, пьяневших с полбокала

Шампанского, или глотка "Камю";

Одна из них всю ночь под ним икала.

Другая не сходила со стези

Порока, но играла в недотроги

И сочиняла мрачные стихи

Об искусе, об истине, о Боге,

Пускала непременную слезу

В касавшейся высокого беседе

И так визжала в койке, что внизу

Предполагали худшее соседи.

Любил он бритых наголо хиппоз,

В недавнем пршлом - образцовых дочек,

Которые из всех возможных поз

Предпочитают позу одиночек,

Отвергнувших семейственный уют,

Поднявшихся над быдлом и над бытом...

По счастью, иногда они дают,

Тому, кто кормит, а не только бритым.

Они покорно, вяло шли в кровать,

Нестиранные стаскивая платья,

Не брезгуя порою воровать -

Без комплексов, затем что люди братья;

Угрюмость, мат, кочевья по стране,

Куренье "плана", осознанье клана,

Худой рюкзак на сгорбленной спине,

А в рюкзаке - кирпич Валье-Инклана.

Любил провинциалок. О распад!

Как страшно подвергаться их атаке,

Когда они, однажды переспав,

Заводят речи о фиктивном браке,

О подлости московской и мужской,

О женском невезении фатальном -

И говорят о Родине с тоской,

Хотя их рвет на Родину фонтаном!

Он также привечал в своем дому

Простушек, распираемых любовью

Безвыходной, ко всем и ко всему,

Зажатых, робких, склонных к многословью,

Кивавших страстно на любую чушь,

Не знающих, когда смеяться к месту...

(Впоследствии из этих бедных душ

Он думал приискать себе невесту,

Но спохватился, комплексом вины

Измаявшись в ближайшие полгода:

Вина виной, с другой же стороны,

При этом ущемилась бы свобода).

Любил красоток, чья тупая спесь

Немедля затмевала обаянье,

И женщин-вамп - комическую смесь

Из наглости и самолюбованья,

Цветаевок - вся речь через тире,

Ахматовок - как бы внутри с аршином...

 

Но страшно просыпаться на заре,

Когда наполнен привкусом паршивым

Хлебнувший лишка пересохший рот

(Как просится сюда "Хлебнувший лиха!")

Любой надежде вышел окорот.

Все пряталки, все утешенья - липа.

Как в этот миг мучительно ясна

Отдельность наша вечная от мира,

Как бухает не знающая сна,

С рождения заложенная мина!

Как мы одни, когда вполне трезвы!

Грызешь подушку с самого рассвета,

Пока истошным голосом Москвы

Не заорет приемник у соседа

И подтвердит, что мир еще не пуст.

Не всех еще осталось звуков в доме,

Что раскладушки скрип и пальцев хруст.

Куда и убегать отсюда, кроме

Как в бедную иллюзию родства!

Неважно, та она или другая:

Дыхание другого существа,

Сопение его и содроганья,

Та лживая, расчетливая дрожь,

И болтовня, и будущие дети -

Спасение от мысли, что умрешь,

Что слаб и жалок, что один на свете...

Глядишь, возможно слиться с кем-нибудь!

Из тела, как из ношеной рубахи,

Прорваться разом, собственную суть -

Надежды и затравленные страхи -

На скомканную вылить простыню,

Всей жалкой человеческой природой

Прижавшись к задохнувшемуся ню.

Пусь меж тобою и твоей свободой

Лежит она, тоски твоей алтарь,

Болтунья, дура, девочка, -censored-ина,

Ничтожество, мучительница, тварь,

Хотя на миг, а все же плоть едина!

Сбеги в нее, пока ползет рассвет

По комнате и городу пустому.

По совести, любви тут близко нет.

Любовь тут ни при чем, но это к слову.

 

2.

 

...Что было после? Был калейдоскоп,

Иллюзион. Паноптикум скорее.

Сначала - лирик, полупяный сноб

Из странной касты "русские евреи",

Всегда жилец чужих квартир и дач,

Где он неблагодарно пробавлялся.

Был программист - угрюмый бородач,

Знаток алгола, рыцарь преферанса,

Компьютер заменял ему людей.

Задроченным нудистом был четвертый.

Пришел умелец жизни - чудодей,

Творивший чудеса одной отверткой,

И дело пело у него в руках,

За что бы он ене брался. Что до тела,

Он действовал на совесть и на страх -

Напористо и просто, но умело.

Он клеил кафель, полки водружал,

Ее жилище стало чище, суше...

Он был бы всем хорош, но обожал

Чинить не только краны, но и души.

Она была достаточно мудра,

Чтоб вскоре пренебречь его сноровкой

Желать другим активного добра

И лезть в чужие жизни с монтировкой.

Потом - прыщавый тип из КСП,

Воспитанный "Атлантами" и "Снегом".

Она привыкла было, но в Москве

Случался он, как правило, пробегом

В Малаховку с каких-нибудь Курил.

Обычно он, набычившись сутуло,

Всю ночь о смысле жизни говорил,

При этом часто падая со стула.

Когда же залетела - был таков:

Она не выбирала сердобольных.

Мелькнула пара робких дураков -

По имиджу художников подпольных,

По сути же бездельников. Потом

Явился тощий мальчик с видом строгим -

Он думал о себе как о крутом,

При этом был достаточно пологим

И торговал ликерами в ларьке.

Подвальный гений, пьяница и нытик,

Неделю с нею был накоротке;

Его сменил запущенный политик,

Борец и проч., в начале славных дел

Часами тусовавшийся на Пушке.

Он мало знал и многого хотел,

Но звездный час нашел в недавнем путче:

Воздвиг на Краснопресненской завал -

Решетки, прутья, каменная глыба...

Потом митинговал, голосовал,

В постели же воздерживался, ибо

Весь пар ушел в гудок. Одной ногой

Он вечно был на площади, как главный

Меж равными. Потом пришел другой -

Он был до изумленья православный.

Со смаком говоривший "грех" и "срам", -

Всех православных странная примета, -

Он часто посещал ближайший храм

И сильно уважал себя за это.

Умея "контра" отличать от "про"

Во времена всеобщего распада,

Он даже делал изредка добро,

Поскольку понимал, что это надо,

А нам не все равно ли - от ума,

Прельщенного загробною приманкой,

От страха ли, от сердца ли... Сама

Она была не меньшей христианкой,

Поскольку всех ей было жаль равно:

Политика, который был неистов,

Крутого, продававшего говно,

Артистов, программистов, онанистов,

И кришнаита, евшего прасад,

И западника, и славянофила,

И всех, кому другие не простят

Уродств и блажи, - всех она простила.

(Любви желает даже кришнаит,

Зане, согласно старой шутке сальной,

Вопрос о смысле жизни не стоит,

Когда стоит ответ универсальный).

Полковника (восторженный оскал),

Лимитчика (назойливое "Слухай!"), -

И мальчика, который переспал

С ней первой - и назвал за это шлюхой,

Да кто бы возражал ему, щенку!

Он сам поймет, когда уйдет оттуда,

Что мы, мерзавцы, прячем нищету

И примем жалость лишь под маской блуда -

Не то бы нас унизила она.

Мы нищие, но не чужды азарта.

Жалей меня, но так, чтобы сполна

Себе я победителем казался!

 

Любой пересекал ее порог

И, отогревшись, шел к другому дому.

Через нее как будто шел поток

Горячей, жадной жалости к любому:

Стремленье греть, стремленье утешать,

Жалеть, желать, ни в чем не прекословить,

Прощать, за нерешительный - решать,

Решительных - терпеть и всем - готовить.

Беречь, кормить, крепиться, укреплять,

Ночами наклоняться к изголовью,

Выхаживать... Но это все опять

Имеет мало общего с любовью.

 

 

3.

 

Что было после? Был иллюзион,

Калейдоскоп, паноптикум, постфактум.

Все кончилось, когда она и он

Расстались, пораженные. И как там

Не рыпайся - все призраки, все тень.

Все прежнее забудется из мести.

Все главное случилось перед тем -

Когда еще герои были вместе.

И темный страх остаться одному,

И прятки с одиночеством, и -censored-ки,

И эта жажда привечать в дому

Любого, у кого не все в порядке, -

Совсем другая опера. Не то.

Под плоть замаскированные кости.

Меж тем любовь у них случилась до,

А наш рассказ открылся словом "после".

Теперь остался беглый пересказ,

Хоть пафоса и он не исключает.

Мир без любви похож на мир без нас -

С той разницей, что меньше докучает.

В нем нет системы, смысла. Он разбит,

Разомкнут. И глотаешь, задыхаясь,

Распавшийся, разъехавшийся быт,

Ничем не упорядоченный хаос.

Соблазн истолкований! Бедный стих

Сбивается с положенного круга.

Что толковать историю двоих,

Кому никто не заменил друг друга!

Но время учит говорить ясней,

Отчетливей. Учитывая это,

Иной читатель волен видеть в ней

Метафору России и поэта.

Замкнем поэму этаким кольцом,

В его окружность бережно упрятав

Портрет эпохи, список суррогатов,

Протянутый между двумя "потом".

 

4.

 

Я научился плавать и свистеть,

Смотреть на небо и молиться Богу,

И ничего на свете не хотеть,

Как только продвигаться понемногу

По этому кольцу, в одном ряду

С героями, не названными внятно,

Запоминая все, что на виду,

И что во мне - и в каждом, вероятно:

Машинку, стол, ментоловый "Ковбой",

Чужих имен глухую прекличку

И главное, что унесу с собой:

К пространству безвоздушному привычку.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

...Жить с этой женщиной нельзя! Помилуй Боже, -

Чего ей хочется - не ведает сама,

Поглощена собой, если нами тоже, -

То лишь как слугами, сошедшими с ума.

 

Как отраженьями. Тенями. Как декором

Для собственной судьбы, - иного не проси, -

Чтоб было на кого глядеть с немым укором,

И мучить ревностью, и разъезжать в такси.

 

О, пальцы тонкие, и беззащитность шеи,

И ложь безмерная, когда нельзя честней

Глядит в глаза тебе! И что всего страшнее -

Она несчастна впрямь, и всяк несчастен с ней.

 

"Жизнь прожита, конец!" Какой нездешней муки

Печать в изломе рта и в жилке голубой,

Когда в отчаянье она роняет руки -

И даже в этот миг любуется собой!

 

О, мелочный расчет, всечасный и подспудный,

Чередование расчисленных затей -

Задора шалого, печали безрассудной,

Покорности немой - что хочешь делай с ней!

 

Что хочешь делай с ней! Бери ее такую -

Прикрытые глаза, полуоткрытый рот, -

Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую,

Закинет голову - и даже этим врет!

 

И вытряхнуть за дверь, и проклинать безбожно,

И все равно всем злом, всей низостью любя -

Жить с этой женщиной нельзя. Погибнуть - можно;

Не с ней, а за нее. Как разлюбить тебя?

 

Как разлюбить тебя, о жизнь? Каких обманов,

Бессмысленных надежд, растоптанных сердец,

Бесплодных вымыслов, безвыходных романов, -

Каких твоих финтов нам хватит наконец?!

 

Когда нас вынесет к последнему убытку,

Чем нам отплатится за каждый твой отказ,

За пытку всякую, за всякую попытку?

Признайся наконец: ты не любила нас.

 

Как разлюбить тебя, о жизнь? Какого слова

Мы ждем волшебного, не веря всем простым?

Нам оттепель соврет, Борей надует снова,

И ты изменишь нам, и мы тебя простим.

 

Да ведь и то сказать - что вспомнишь, умирая?

Что нам останется? - дешевое кино:

Скандал, пощечина, мольба, - другого рая

И страсти подлинней нам не было дано,

 

Когда, низведены ничтожеством до свиты,

Надеясь ни на что, в томлении пустом,

Пьяны, унижены, растоптаны, разбиты,

Мы были так собой, как никогда потом.

 

На снежной улице, в автобусном кагале,

Кусая кулаки, поднявши воротник, -

Какие, гадине, мы ей стихи слагали!

А что хорошего на свете, кроме них?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

НОЧНЫЕ ЭЛЕКТРИЧКИ

 

Рассказ в стихах

 

 

Алексею Дидурову

 

 

Мария, где ты, что ты, что со мной?!

В.Соколов

 

О Русь моя, жена моя...

А.Блок

 

 

 

...Стоял июнь. Тогда отдел культуры нас взял в команду штатную

свою. Мы с другом начинали сбор фактуры, готовя театральную статью. Мы

были на прослушиваньи в "Щуке". В моей груди уже пылал костер, когда

Она, заламывая руки, читала монолог из "Трех сестер". Она ушла, мы

выскочили следом. Мой сбивчивый, счастливый град похвал ей, вероятно

показался бредом, но я ей слово вставить не давал. Учтиво познакомив-

шись с подругой, делившей с ней московское жилье, не брезгуя банальною

услугой (верней - довольно жалобной потугой), мы вызвались сопровож-

дать ее.

Мы бегло познакомились дорогой, сказавши, что весьма увлечены.

Она казалась сдержанной и строгой. Она происходила из Читы. Ее глаза

большой величины (глаза неповторимого оттенка - густая синь и вместе с

тем свинец)... Но нет. Чего хотите вы от текста? Я по уши влюбился,

наконец.

Я стал ходить за нею. Вузы, туры... Дух занялся на новом вираже.

Мне нравился подбор литературы - Щергин, Волошин, Чехов, Беранже... Я

кое-что узнал о ней. Мамаша ее одна растила, без отца. От папы унасле-

довала Маша спокойный юмор и черты лица. Ее отец, живущий в Ленингра-

де, был литератор. Он владел пером (когда-то я прочел, диплома ради

его рассказ по имени "Паром"). Мать в юности была театроведом, в Чите

кружок создать пыталась свой... Ее отец, что приходился дедом моей лю-

бимой, умер под Москвой. Он там и похоронен был, за Клином. Туда ее

просила съездить мать: его машина значилась за сыном, но надо было

что-то оформлять... Остались также некие бумаги: какие-то наброски,

чертежи... Короче, мать моей прекрасной Маши в дорогу ей возьми и на-

кажи: коль это ей окажется под силу (прослушиванья - раза три на дню),

в один из дней поехать на могилу, взять документы, повидать родню...

Я повстречал отнюдь не ангелочка, чья жизнь - избыток радостей и

льгот. У девочки в Чите осталась дочка, которой скоро должен минуть

год. Отец ребенка вырос в детском доме и нравственности не был образ-

цом. Она склонилась к этой тяжкой доле - и вследствие того он стал от-

цом. Он выглядел измученным и сирым, но был хорош, коль Маша не лгала.

К тому же у него с преступным миром давно имелись общие дела. Его ло-

вили то менты, то урки, он еле ускользал из западни, - однажды Машу

даже в Петербурге пытались взять в заложницы они!

Он говорил, что без нее не может, что для него единственная связь

с людьми - она. Так год был ими прожит, и в результате Аська родилась.

Он требовал, он уповал на жалость, то горько плакал, то орал со зла, -

и Маша с ним однажды разбежалась (расписана, по счастью, не была).

Преследовал, надеялся на чудо и говорил ей всякие слова. Потом он сел.

Он ей писал оттуда. Она не отвечала. Какова?!

Короче, опыт был весьма суровый. Хоть повесть сочинять, хоть

фильм снимать. Она была уборщицей в столовой; по сути дела, содержала

мать, к тому ж ребенок... Доставалось круто. Но и в лоскутьях этой ни-

щеты квартира их была подобьем клуба в убогом захолустии Читы. Да! пе-

ред тем, на месяце девятом, - ну, может, чуть пораньше - на восьмом -

она случайно встретилась с Маратом (она взмахнула в воздухе письмом).

Он был студент, учился в Универе, приехал перед армией домой и полюбил

ее. По крайней мере, обоим так казалось. Боже мой! Представить этот

месяц до призыва: Марату нынче-завтра уходить, а ей, едва оправясь от

разрыва, сказать ему "Счастливо" - и родить! В последний вечер он си-

дел не дома, а у нее. Молчали. Рассвело... Мне это так мучительно зна-

комо, что говорить не стану: тяжело.

Она готовно протянула фото, хранившееся в книжке записной. Он был

запечатлен вполоборота, перед призывом, прошлою весной. О, этот маль-

чик с кроткими глазами! Я глянул и ни слова не сказал. Он менее всего

мечтал о заме, да и какой я, в самом деле, зам!.. Я нежелаю участи

бесславной разлучника. Порвешь ли эту связь?.. Я сам пришел из армии

недавно, - моя мечта меня не дождалась... По совести, я толком не за-

метил - любовь тут или дружба. Видит Бог, я сам влюбился. И поделать с

этим, казалось мне, я ничего не мог.

...Добавлю здесь же, что она рожала болезненно и трудно: шесть

часов, уже родивши, на столе лежала, не различая лиц и голосов. Все

зашивали, все терпеть просили... Держалась, говорили, хоть куда. На

стол ей даже кашу приносили (чуть-чуть), - да уж какая там еда!..

Была в ней эта трещинка надлома, какая-то мучительная стать - вне

жалости, вне пристани, вне дома... И рядом, кажется, и не достать. И

некая трагическая сила, сознанье, что все предрешено, - особенно когда

произносила строку "Тоска по Родине. Давно...". И лик - прозрачный,

тонкий, синеокий, - и этот взгляд (то море, то зима), и голос то дев-

чачий, то глубокий, надломленный, как и она сама...

Ухаживал я, в общем, ретроградно, традиционно. Мелочь, баловство.

Таскал ее на вечер авангарда, где сам читал (сказала: "Ничего"...).

Потом водил на свадьбу к полудругу, где поздравлял подобием стиха бе-

ременную нежную супругу и юного счастливца-жениха. Она сказала: "Жалко

их, несчастных!". "Ты что?!" - спросил я тоном дурака. "Ты погляди на

них: Тоска, мещанство!". Я восхитился: как она тонка !

...Притом, в ней вовсе нет снобизма: то было просто острое чутье.

Довесть могла бы до самоубийства такая жизнь - но только не ее. Ис-

кусство, книги иль друзья спасали? Скорее не спасало ничего: воистину,

спасаемся мы сами непостижимым чувством своего. Но с этой вечной сдер-

жанностью клятой, с ее угрюмым опытом житья не знал я, кем казался:

спицей пятой или своим, как мне она - своя? Любови не бывают невзаим-

ны, как с давних пор я про себя решил, но говорил я с робкостью заики,

хотя обычно этим не грешил. Однажды, в пору ливня грозового, хлестав-

шего по лужам, что есть сил, я - как бы в продолженье разговора - ее

приобнял... тут же опустил... Мы прятались под жестяным навесом, в

подъезд музея так и не зайдя, и, в подрожанье молодежным пьесам, у нас

с собою не было зонта.

Она смеялась и слегка дрожала. Я отдал ей, как водится, пиджак, -

все это относительно сближало, но как-то неумело и не так. Она была

стройна и тонкорука, полупрозрачна, и узка в кости... Была такая бе-

режность и мука - почти не прикасаться (но-почти!..).

Однажды как-то в транспортной беседе, как и обычно, глядя сквозь

меня, она сказала, что назавтра едет в поселок, где живет ее родня. Я

вызвался, - не слишком представляя, что это будет, - проводить и проч.

- Да я сама-то там почти чужая - еще вдобавок гостя приволочь!

А я усердно убеждал в обратном: мол, провожу, да и не ближний

свет. Но чтобы это странствие приятным мне представлялось, - однознач-

но нет. Тащится с ней, играя в джентльмена, куда-то в дом неведомых

родных, - сомнительная, в сущности, замена нормально проведенных вы-

ходных. Но чтоб двоим преодолеть отдельность, почувствовать родство,

сломить печать, - необходимо вместе что-то делать, куда-то ехать,

что-то получать. На это я надеялся. Короче, в зеленой глубине ее дво-

ра, у "Запорожца" цвета белой ночи я дожидался десяти утра.

В Чите ей мать, конечно, рассказала, как добираться, - но весьма

темно. Сперва от Ленинградского вокзала до станции - ну, скажем, Чух-

лино. От станции - автобусом в поселок, а там до кладбища подать ру-

кой, где рода их затерянный осколок нашел приют и, может быть, покой.

Цветы мы покупали на вокзале. Опять же выбор требовал чутья. Одна

старушка с хитрыми глазами нам говорила, радостно частя: "На кладбище?

На кладбище? А ну-ка, - и улыбалась, и меня трясло, - возьмите вот пи-

оны. Рубыль штука. Вот только надо четное число".

Ну что же! Не устраивая торга, четыре штуки взяли по рублю... Я

нес букет, признаться, без восторга. С рожденья четных чисел не люблю.

- А на вокзале есть буфет?

- Да вроде... Но там еда...

- Какая ни еда. Весь день с утра живу на бутерброде. Причем с по-

видлом.

- Ну, пошли тогда!

Мне очень неприятен мир вокзала. Зал ожиданья, сон с открытым

ртом, на плавящихся бутербродах - сало... Жизнь табором, жизнь роем,

жизнь гуртом, где мельтешат, немыты и небриты, в потертых кепках, в

мятых пиджаках, расползшейся страны моей термиты с младенцами и скар-

бом на руках. Вокзал, густое царство неуюта, бездомности - такой, что

хоть кричи, вокзал, где самый воздух почему-то всегда пропитан запахом

мочи, где кажется - уже никто на свете не ждет тебя на дальнем берегу;

где все крадут, где пропадают дети, где крик цыганский... хватит, не

могу. Ты невиновен, бедный недоумок, вокзальный обязательный дурак;

невиноваты ручки старых сумок, чиненные шпагатом кое-как; заросшие ще-

тиной полулица, разморенные потные тела - не вы виной, что вас зовет

столица, и не ее вина что позвала. Но как страшусь я вашего напора,

всем собственным словам наперекор! Мне тяжело любого разговора вок-

зальный и вагонный разговор. Я человек домашний от начала и, видимо,

до самого конца...

Мы шли к буфету. Маша все молчала, не поднимая бледного лица. Мы

отыскали вход в буфет желанный: салат (какой-то зелени клочки); таре-

лочки с застывшей кашей манной; сыр, в трубочку свернувшийся почти; в

стаканах - полужидкая сметана; селедочка (все порции - с хвостом). Бу-

фет у них стояч, но, как ни странно, в углу стояли стулья: детский

стол. Я усмехнулся: Маша ела кашу... Мой идеал слегка кивнул в ответ.

Напротив изводил свою мамашу ребенок четырех неполных лет. Он головой

вертел с лицом натужным. "Ты будешь жрать?!" - в бессилии тоски крича-

ла мать ему с акцентом южным и отпускала сочные шлепки. "Жри, гадина,

гадючина, хвороба!" - и, кажется, мы удивились оба, жалея об отшлепан-

ном мальце, что не любовь, а все тоска и злоба читались на большом ее

лице.

Попробовав сметану, Маша встала (я этого отчасти ожидал):

- Вся скисла. Называется сметана! Пойду сейчас устрою им скандал.

Она пошла к кассирше : "Что такое? - вы скажете, нам это есть ве-

лят?

В ответ кассирша пухлою рукою спокойно показала на халат:

- Одна бабуся мне уже плеснула: мол, горькая, мол, подавись ты

ей! Не нравится!.. А я при ней лизнула - нормальная сметана, все

о'кей!

- Ну, это сильно. Спорить я не стану, - покорно произнес мой иде-

ал и вдруг - "Друзья! Не стоит брать сметану!" - на весь буфет призыв-

но заорал. И мне: (а я, на все уже готовый, шел рядом с ней, не попа-

дая в шаг):

- Я говорила? - я сама в столовой работала. Я знаю, что и как!

"Да, похлебала!" - думал я в печали. - Мне нравился ее скандаль-

ный жест. Нас всех в единой школе обучали. А как иначе жить? Иначе

съест!

Мы втиснулись в горячий, душный тамбур, где воздух измеряется в

глотках. В вагоне гомонил цыганский табор в рубахах красных, в распис-

ных платках. Я видел их едва не ежедневно: они по всем вокзалам гомо-

нят - то приторно-просительно, то гневно, - и держат за плечами цыга-

нят. И кто виновен в том, что им обычно претит само понятие "приют"? Я

отношусь к ним очень симпатично, когда они ко мне не пристают.

Все липло к телу. В дребезге и тряске мы пробрались из тамбура в

вагон. Она разговорилась - все об Аське. Тут все-таки она меняла тон,

смеялась, даже в бок меня толкая: "Есть карточки. Посмотришь? Вот и

вот. Не толстая, а ... сбитая такая. И шесть зубов. И колоссально

жрет."

Я сумку взял - она дала без спора: вдруг нам стоять до самого

конца? Народ начнет сходить еще не скоро... Она рассказывала про отца,

про жизнь в Чите, где всякого хватало, про всякие другие города, -

поскольку по стране ее мотало, как я успел заметить, хоть куда:

"Ну вот, к вопросу о житейской прозе. Чита - угрюмый город, захо-

лу...у... Беременную, стало быть, увозят, и старший мальчик плачет на

полу. На стуле муж, упившийся в сосиску, да главное - сама она в соп-

лю. Хотят везти в роддом, а он неблизко. Она орет: "Н-не трогай! По-

терплю!" И дальше - алкогольный бред кретинки. Собрали вещи, отвезли в

роддом - орала, билась: "Где мои ботинки?!" Ну, отыскали их с большим

трудом. Она их подхватила и сбежала - буквально чуть уже не со стола.

Представь себе, так дома и рожала. И знаешь, все нормально - родила!".

И, радуясь, что поезд проезжает хоть пять минут, а под горой, в

тени, - да, думал я, они легко рожают, - еще не уточняя, кто они.

Они вокруг сидели и стояли - разморены, крикливы, тяжелы. Из су-

мок и пакетов доставали хлеб с колбасою, липкой от жары, черешню, лук,

бутылки с газировкой... И шлепали вертящихся детей, и прибывали с каж-

дой остановкой, теснясь все раздраженней, все лютей... Обругивали -

кстати ли, некстати ль, - друг друга в спорах, громких испокон... Лис-

тали замусоленный "Искатель" - возможно, "Человека и закон"... И в

гром состава, мчащего по рельсам, минующего балки и мосты, вплетались

имена "Зайков" и "Ельцин", знакомые уже до тошноты.

Стоп! Разве в этих, в старых или малых, - родных не вижу? Я ли не

как все? Я сам-то, что ли, вырос на омарах? Да никогда! На той же кол-

басе. И то резон - считать ее за благо... Не ваш ли я звереныш и пте-

нец? Какого я не в силах сделать шага еще, чтоб с вами слиться нако-

нец? Да сам я, что ли, склонен жить красиво?! Я сам - из той же злобы

и тщеты, того чтива и того же пива (и слава Богу, что не из Читы!). И

разве я не бился, не метался, не шел за вами пристально - след в след?

И разве я любить вас не пытался, и разве не ломал себе хребет?! Ужель

мне хода нет и в эту стаю? Чем разнится от века наша суть? Не тот же

ли "Искатель" я листаю, не в тех ли электричках я трясусь? Но, помнит-

ся, от этого расклада мне никуда не деться с ранних лет...

И нам под вас подлаживаться надо.

А вам под нас подлаживаться - нет.

...С рожденья мне не обрести привычки к родной, набитой, тесной,

сволочной, обычно подмосковной электричке. К обычной, а особенно к

ночной. К тем пассажирам - грязным и усталым, глотающим винцо, ходящим

в масть... К безлюдным непроглядным полустанкам, где не фиг делать -

без вести пропасть... Под насыпью, под осыпью в кювете, без имени, без

памяти, в снегу... Я многого боюсь на белом свете, но этого... и ду-

мать не могу.

... И все-таки, как беженец из рая, опять уйдешь, опять оставишь

дом, насильно в эту жизнь себя внедряя, чтобы не так удариться потом.

Ведь сколько эта пропасть ни безмерна, сколь яростно о ней ни голосим,

- но как тонка, как страшно эфемерна граница меж мирами - тем и сим...

То ль действовала долгая дорога, дух пота и дешевого вина, - но

внутренняя тошная тревога по мере приближенья Чухлина росла, вороча-

лась... Не скрою (хотел бы, да не выйдет все равно), - соприкасаться с

жизнию чужою мне до сих пор непросто...

Чухлино.

Нет, станция была обыкновенна, - трава, настил дощатый, тишина,

домишко с кассой... Словом не Равенна, но очень хорошо для Чухлина.

"Да полно, - думал я, ломая спички и отряхнув рассыпанный табак, -

вдруг и в Равенне - те же электрички? А как без них? - наверно, ни-

как".

В автобусе, идущем до поселка, с намереньем приобрести билет я

вынул кошелек, застежкой щелкнул и обнаружил: денег больше нет. Хотя

на счет любимой ехать тяжко, я произнес, толкнув ее плечом:

- Пожалуйста, купи билеты, Машка! Потом верну, с процентами при-

чем.

Я повернулся в давке правым боком (я так и шел - все с сумкой на

боку):

- Я, знаешь, нынче в кризисе глубоком... Достанешь деньги-то?

Мерси боку...

Кругом входили. Маша в сумке рылась и бормотала под нос:

- Ну, дела! Да где ж она лежит, скажи на милость? Не может быть,

ведь только что была!

Я видел нечто вроде косметички - так, сумочка, потертая весьма...

Она ее достала в электричке, чтоб показать мне фото из письма.

- Выходим! Сумки нет!

Проехав мимо, автобус нам прощально поморгал. Она достала все:

коробку грима, две наших куртки, зонтик и журнал, обшарила у сумки все

карманы...

- Там паспорт! Документы! Аттестат! Все фотографии! Письмо от ма-

мы! И деньги там - четыре пятьдесят!

Я чуть стоял: все было как в тумане, как бред - не может быть, но

так и есть... Я жалко рылся в собственном кармане, хоть сумке нипочем

туда не влезть, - да и к чему? Ведь я запомнил внятно: конверт откры-

ла, фото убрала, и косметичку сунула обратно...

Она понуро к станции брела, полусогнувшись, под ноги глядела,

зашла на остановке за скамью... И ужас, без просвета и предела, напол-

нил душу робкую мою.

Воистину, бывают же пролеты! Узнают (кто узнает?!) - не простят.

А там - характеристика с работы, билеты, деньги, паспорт, аттестат...

А завтра ей прослушиваться. Боже! Ко всем волненьям - на тебе, душа...

И это ты подстроил! Я? А кто же?!

Без паспорта. И денег ни гроша... Но как же это вышло, в самом

деле? Ведь только-только, возле Чухлина, мы эти фотографии глядели,и

эту сумку прятала она... А может быть, и выронили в давке, - все может

быть. На выходе... А вдруг?

Она сидела на горячей лавке, коленями зажавши кисти рук, глядела

вниз, на доски под ногами, не думая ни биться, ни рыдать...

Я подошел. "А может быть, цыгане?" - мелькнула мысль. - "Да что

теперь гадать!".

Все думая сбежать от этой жути, не признавая за собой греха, я

все еще надеялся, что шутит: сейчас достанет сумку и - "ха-ха!". Пусть

хоть кричит, хоть плачет, - нет, нимало! Глаза пустые, и запекся рот.

Она сама еще не понимала. И это означало, что не врет.

И в мыслях - вялых, мусорных, проклятых - все возникало: "Вызвал-

ся, дурак! Ну ладно бы - случилось в Штатах... А ведь у нас без пас-

порта - никак!...".

...И все-таки - есть некая защита. Стремительный наркоз. Всегда

готов. Спасение от мелких пыток быта, потерь любимых или паспортов.

Глухой удар свершившегося факта, спасительность напрасной суеты... Все

носишься, все не доходит как-то. Потом дойдет - и уж тогда кранты!..

Всего не сознавали до сих пор мы. Пока она, уставив в точку

взгляд, еще сидела на краю платформы, - я повернулся и пошел назад,

заглядывая под ноги, под лавки, - распаренный, испуганный и злой...

Клочок земли с клочками чахлой травки, заплеванный подсолнечной

лузгой, утоптанный до твердости бетона... Собака, задремавшая в те-

ни...

Она сказала, не меняя тона:

- Ну ладно, ехать надо. Ждут они...

Я поразился: держится! Куда там! Не рвет волос, не требует воды,

меня не обвиняет виноватым. Есть женщины: угрюмы и тверды. На чем сто-

ят - уж в том не прекословь им: Недаром и в глазах ее - металл...

- Билеты - к черту! Паспорт восстановим, другое вышлют, - я про-

лепетал. - А денег дам - осталось от степухи, и гонорар через четыре

дня...

Ее глаза, как прежде, были сухи и, как всегда, смотрели сквозь

меня.

- Кто вышлет-то?- она спросила тихо. - Мать с Аськой на Байкале.

Не в Чите. Друзья вот разве - Леха. Или Тимка. Они могли бы выслать.

Да и те... И Леха, ко всему, без телефона, а Тимка на работе допозд-

на... И Аська потерялась. В смысле фото. А я их в Ленинград отцу вез-

ла...

Потом мы ждали больше получаса. Асфальт, окурки, пыль, песок, за-

бор. Молчали - разговор не получался, да и какой тут, к черту, разго-

вор! Чужой поселок, где, по сути дела, ни близких, ни знакомых, - ни-

кого. Безлюдье. Пыль. Распаренное тело... Мне страшно тут, а ей-то ка-

ково?..

...Автобус подошел, как бы хромая, - клонясь направо, фыркая, гу-

дя, - и скоро улицею Первомая мы с Машей шли - не знаю уж, куда. По

матерью указанным приметам она с трудом искала нужный дом.

- Нет, погоди, - не в этом и не в этом... Должно быть, в том. А

может быть, и в том...

Какой-то вялый пес, с ленцой полаяв, привстал и вновь улегся под

забор. Дом отыскался, - не было хозяев, и это был совсем уже минор.

Моя любовь сидела у забора, в густой траве. Ей было все равно. Приз-

наться, безысходнее укора я не видал достаточно давно.

Вот тут я наконец и докумекал, - а прежде понимал едва не треть!

- что ужас не в потери документов, не в том, чтоб в институте проле-

теть, не в том, чтобы в толпе других счастливцев не пересечь заветную

черту, не в том, чтобы с оравой их не слиться, - а в том, чтобы лететь

назад, в Читу, чтобы опять работать, где попало, считать копейки, доч-

ку поднимать, повсюду слышать: "Ты не поступила!". Всем объяснять:

"Попробую опять"... В пустой Чите, в безденежье проклятом, - ах, кони,

кони, больно берег крут... Вот что пропало вместе с аттестатом.

И если в институте не поймут...

Но тут, по стекла пылью запорошен, по улице, по правой стороне,

проехал темно-красный "Запорожец", принадлежащий Машиной родне. Они ее

узнали, чуть не плача.

- А это муж твой, что ли? Что же прячешь?

- Да нет, не муж, какое... Друг он мне.

Хотя она тут не бывала сроду, но вся родня, собравшись на крыль-

це, признала материнскую породу в ее речах, фигуре и лице. До кладбища

нас довезли в машине. Путь - километров около пяти. Она взяла пионы.

Мы решили, что мне к могиле незачем идти.

...Кладбищенский покой традиционный, тишь, марево июньского теп-

ла. Березы над оградою зеленой слегка шумели - Троица была. На двух

березах с двух сторон дороги висели две таблички жестяных, и обрыва-

лись на последнем слоге, не умещаясь, надписи на них, расползшимися

буквами по жести: "Вас просит поселковый исполком класть старые венки

не в этом месте, а в отведенном. Просьба это пом...".

Ребенок, - самый дальний Машин родич, одна из тех белесых милых

рожиц, которые особенно люблю, - с собою взятый в тот же "Запорожец",

в отсутствии отца пополз к рулю. Он жал гудок, жужжал, крутил баранку

и, радостным оборотясь лицом, мне пальцем показал на обезьянку, приве-

шенную к зеркальцу отцом.

...На кладбище народу было много, и странный мужичок еще бродил -

внезапно, безо всякого предлога, он останавливался у могил, склонялся

к ним, - читая, что ли имя? - причем склонялся низко, до земли... Но

тут вернулась Маша со своими. Уселись в "Запорожец", завели...

- Кто это? - я спросил, не понимая.

- Да их тут много. Троица сейчас, - кто ходит, оставляем в поми-

нанье стопашечьку, как водится у нас. Ну, всяко - самогоночка бывает,

а этих после ходит без числа, опохмеляться ж надо, - допивают, - мать

мальчика в ответ произнесла. - А то, бывает, просит, как собака: "Дай

на похмел!" - "На, отвяжись ты, на!...".

И Маша улыбнулась, но, однако, уж лучше бы заплакала она.

Она как будто тяготилась мною, и это бы почувствовал любой. Моей

- вполне достаточной - виною, своей - вполне достаточной - бедой. Не

знаю, где и как, - по крайней мере, в России этого не превозмочь: лю-

бовь не возникает при потере всех документов, паспорта и проч. Особен-

но в период абитуры, без помощи от матери - отца, когда еще не прой-

денные туры потребуют собраться до конца... Любовь, когда кругом чужие

стены, когда от зноя плавятся мозги, любовь - в условьях паспортной

системы, собак, заборов, пыли и лузги?.. Да и во мне самом преобража-

лось то, что меня за нею повело. Какая тут любовь? - скорее, жа-

лость... Вина. Тоска. И очень тяжело!

...А Машин дед в поселке жил у некой сердечной, одинокой и прос-

той заведующей местною аптекой (другие называли медсестрой). Не знаю

точно, да и все едино. Нас подвезли и в дом позвали: "Ждут". Все, что

осталось, - записи, машина и документы, - находилось тут.

Был стол накрыт, и, как обыкновенно, за ним заранее собралась

родня. Им Маша пошептала и мгновенно ушла, не оглянувшись на меня. Две

женщины закрылись с нею в ванной... Потом она оттуда вышла вдруг - по-

ходкой новой, медленной и странной, в застиранном халатике, без брюк.

"Кровотеченье... Экая морока! - подумал я, помимо воли злясь. -

Ведь знала все! Не рассчитала срока и по жаре куда-то собралась! Да

тут еще, эти ее, потеря всех документов... Если бы найти! Доехать до

Москвы, по крайней мере! А вдруг ей худо станет по пути?".

Но нет, пока держалась. Сели рядом. Хозяева разлили самогон. Она,

конечно, отказалась (взглядом). Я думал отказаться ей вдогон, но после

передумал: в самом деле, в такой тоске не выпить стопку - грех. Кру-

гом, как полагается, галдели. Хозяйка говорила громче всех:

- Недавно мы с племянницей на пару, - ох, выбрались-то в кои веке

раз! - поехали в Москву смотреть Ротару и видели ее - ну прям как вас!

Ходила по рядам и пела, пела - сначала брат с сестрой, потом она, - а

платье-то открыто, ясно дело, - гляжу, спина - вся потная спина!..

И я подумал с тайною досадой на собственную мелочность и спесь -

ведь вон как уминаю хлеб и сало, которые мне предложили здесь, - что

стоило доехать аж до центра и за билет переплатить сполна за то, чтоб

ей из этого концерта запомнилась лишь потная спина!..

Мне было стыдно перед этим домом. Кто я такой, что так со всеми

строг? Здесь так милы, со мною, с незнакомым, как мне и со знакомым -

дай-то Бог!..

... Здесь устоялся дух жилья чужого - все запахи, все звуки, весь

уклад. Здесь все стояло прочно и толково, как на деревне и дома сто-

ят.Диван со стопочкой подушек-думок, для праздника придвинутый к сто-

лу, в буфете старом - пять хрустальных рюмок и зеркало высокое в углу,

и марлевый клочок, прибитый к фортке - от комарья, и фото на стене -

серьезный юноша во флотской форме, хозяйка в шали... Я хмелел, и мне

хозяйка говорила почему-то, на Машу взгляд переводя порой:

- Как он приехал, я жила без мужа, он, стало быть, был у меня

второй. Но мы не расписались, - мне ж не двадцать, как он пришел, мне

было сорок пять... Да мы и не хотели расписаться, нам только б вместе

старость скоротать... Под шестьдесят ему уже, не шутка. Ко мне пересе-

лился, в этот дом. Врачи сперва сказали - рак желудка, нет, легких, -

обнаружилось потом. Да что теперь... Его у нас любили. Я тут поговори-

ла - к сентябрю и памятник поставят на могиле, - его любили я же гово-

рю. А мне теперь, одной... она всплакнула, взяла стакан наливки со

стола, немного отпила, передохнула...

- Насчет машины - сразу отдала. Что мне с машины? Отдаю не глядя.

Тут, Маша, скоро твой приедет дядя, - он сам тогда оформит все дела.

Ему и чертежи отдам навечно, - спецам бы показать, да их же нет, - а я

не понимаю ни словечка... Ну, он-то разберется: инженер!..

Выходит, Маша попусту крушилась, мы попусту мотались в Чухлино, -

поскольку все без нас уже решилось и, видимо, достаточно давно?!

...Уже по пятой рюмке выпивали, и все же не предвиделось конца.

Уже с каким-то гостем - дядей Валей - мы "Приму" закурили у крыльца...

Двухдневною щетиной темнея, он говорил:

- Да ладно, не темни! Ты этого... того... серьезно с нею? Смотри,

чтоб строго! Чтоб она - ни-ни! Я со своей-то все молчу, не пикну, при-

ду из рейса (раньше шоферил), - молчу, молчу, а после как прикрикну:

"Замолкни, куррва! Что я говорил!". Держи ее, чтоб поперек ни слова!

Нет хуже, чем мужик под каблуком! Но знаешь, раз ударил бестолково, -

не представляешь, как жалел потом! Слегка совсем, - кулак-то был уве-

сист, - да так, не столь ударил, сколь прижал, - так после месяц, слы-

шишь, парень, месяц - буквально на горшок ее сажал!..

И, про себя жалея эту бабу, супругу надерзившую со зла, я думал,

что досталось ей неслабо, раз месяц встать бедняга не могла! И в тот

же миг, противу всяких правил, я подавил прорвавшийся смешок, посколь-

ку с редкой ясностью представил, как я сажаю Машу на горшок.

Ну, дальше началась уже банальность, - я сталкивался с этим много

раз:

- Сынок, а как твоя национальность? - промолвил дядя через пару

фраз.

Направо, к клубу, улочкою узкой протарахтел усталый пыльный

РАФ...

- Да русский, - я ответил громко, - русский. Насчет жены ты, дядя

Валя, прав...

...Спустилась Маша, и довольно скоро нас к остановке отвела род-

ня. Пел дядя Валя "Песенку шофера", а после долго обнимал меня, и дол-

го об меня прощаясь, терся, мне руку пожимая в стороне, и мягкостью

щетинистого ворса не столько щеку - душу трогал мне.

...Направо, в полуметре от дороги, по склону горки, в сторону ре-

ки, медлительно тянулись огороды - картошка, помидоры, кабачки, там

рос укроп зеленой паутиной, - ухоженный, весьма, поскольку свой...

Я чувствовал себя такой скотиной, от Маши веяло такой тоской, что

я искал опасенья в разговоре и выдавил сквозь гомон и жару:

- Сейчас приедем!

И добавил вскоре:

- Тебя считали за мою жену! А классная родня, на самом деле. Вот

этот дядя Валя - просто клад!

Ее глаза совсем оледенели. Их синеве я был уже не рад.

И, не спокойная уже, а злая, но тихо (а уж лучше бы на крик) -

сказала:

- Где тут клад, не понимаю?! Несчастный, старый, спившийся мужик!

Напьется, так чудит - гостям потеха. Он нам родня. И жаль его, и

злость. Тебе-то что - приехал и уехал! - И отвернулась, добавляя: -

- Гость!..

...И в электричке стоя и от зноя томясь, я думал: "Так! Она пра-

ва. Так можно ненавидеть лишь родное. Есть право ненавистного родс-

тва".

Темнеет, и тяжелый, самогонный хмель голову туманит, - чуть стою,

- и в тряске изнуряющей вагонной я вдруг увидел спутницу свою.

Да, в первый раз! Уставясь синим взглядом куда-то в зелень мутно-

го окна, ты ехала в тот миг со мною рядом, моя кровоточащая страна, и

вырисовывалась, вырастая из темноты, из трав, из тополей, истомная,

истошная, пустая истерика истории твоей. Вагон дрожал. Мелькали балки,

стрелки, летели птицы, рушились дома... Раздоры, перепалки, перестрел-

ки... Я встрепенулся. Я сходил с ума. Я посмотрел вокруг. Вагон качал-

ся, сквозь вату доходили голоса. Мы не проехали еще и часа, а ехать

предстояло три часа...

...О, вечная отрава и потеха - отрава нам, потеха для гостей, -

страна моя, где паспорта потеря есть повод для шекспировских страстей!

Какой бы выбор там назвать жестоким, - нет выбора жесточе твоего: быть

одинаким или одиноким! Страна, где мой удел - боязнь всего! О, равенс-

тва прокрустова лежанка! Казарма! Паспорт! Стройные ряды! Тебе меня не

жалко! Жарко!.. Жарко!.. Что, близко? - полдороги впереди...

...Истертых истин истовая жрица, всегда за пеленою проливной, -

все упадет в тебя, и все пожрется болотом, болью, блажью, беленой! О,

гром на стыках - вспышки, стачки, стычки, прозренья запоздалого стыда!

Ты скоро всех загонишь в электрички, летящие неведомо куда! Отечество

погудок и побудок! Но в тамбуре, качаясь у стекла, я оборвал себя:

"Заткнись, ублюдок! Чего она тебе не додала?!". Вот то-то и оно -

родство по крови! Там города - звон рельсов? - зов земли? - но я уже

нигде не смог бы, кроме! Люблю? привык? - как хочешь назови! Но что

мне клясться, пополняя стадо клянущихся, моей любовью тяготишься ты!

Разбойник, ненадежный твой любовник, единственный любимый до конца,

вчера ушкуйник, нынче уголовник, - твоих детей оставил без отца!..

И сколько бы я от тебя ни бегал, - я пойман от рожденья. Не лови!

Ведь от твоих нерегулярных регул мы все уже по горлышко в крови! И

боль твоя, что вечно неизбывна, - она одна в тебе еще жива! Отечество

воинственного быдла, в самой свободе - злобная рабыня, не Блокова, а

Лотова жена! О Русь моя! Вдова моя! До боли! до пьяных слез! до рвоты

кровяной! Да сколько ж там? Приехали мы, что ли? Нет, полчаса оста-

лось... Что со мной?!

Шум в голове, что наплывает мерзко, и вонь, и пот, толчки со всех

сторон, - не помню сам, как добрались до места и как; шатаясь, вышли

на перрон. Мы пробирались, стиснутые давкой, в вокзальный куб, сиявший

впереди. Я вел ее в милицию, за справкой.

- Где отделенье?

- Спросим, погоди.

Носильщик долго объяснял коряво, - мол, выйти там-то, обогнуть

вокзал, - и наконец рукой куда-то вправо от площади вокзальной указал.

Я чувствовал, что Маша на пределе. Она молчала, сдерживая боль. Мы

долго шли и надпись разглядели на здании "Таможенный контроль".

Кругом царило запустенье свалки. Я слышал, как пульсируют виски.

Валялись стержни от электросварки и проволоки ржавые куски. Мы обошли

неведомое зданье - "Да что такое? Заблудились, что ль?!" - но на тор-

це, прохожим в назиданье, читалось вновь: "Таможенный контроль".

Мы вышли из двора, пошли направо - в ту сторону, где, зол и язы-

кат, раскинулся и плавился кроваво июньский продолжительный закат, - и

долго мы по станции плутали меж низенькими зданьями, доколь на самом

дальнем вновь не прочитали: "Инспекция. Таможенный контроль".

И в это время почва потерялась. Мы выпустили ниточку из рук, и

стала очевидна ирреальность всего происходящего вокруг. Вокзал шумел

невнятно и тревожно.Все на вокзале были заодно. Я понимал, что это не-

возможно, но был в себе не властен все равно. Стоял многоголосый гам

эпохи - злой? возбужденный? - кто их разберет?! - и посредине этой су-

матохи носильщик ехал задом наперед.

...Был некий дом, стоявший в отдаленье. Дружинник - усмехавшийся

юнец - нам объяснил, что это - отделенье, и мы туда попали, наконец.

Перегородкою из плексиглаза был отделен дежуривший майор. Он говорил,

не повышая гласа. По виду судя - уроженец гор. В дежурке также поме-

щался столик, что оживляло скудный интерьер. За столиком скандалил ал-

коголик, родившийся в Казахской ССР. Майор читал ему его анкету, а тот

кивал, губами шевеля, и вдруг вскричал: "А кошеля-то нету! Куда же я

пойду без кошеля?! Кошель отдайте! Ваши ведь забрали! Зачем? Никто вам

права не давал!". Он изрыгнул поток цветистой брани и снова обреченно

закивал.

Мы постучали в плексиглаз. "Потише!" - сказал майор и спичку по-

гасил. Сержант к нам вышел - толстый, симпатичный, - и обо всем под-

робно расспросил. Сейчас дежурный разберется с этим,а после - с вами.

Подождите тут".

И Маша, вырвав листик из блокнота и вытащив из сумки карандаш,

прилежно принялась царапать что-то...

- Ты что?!

- Письмо Марату. Ручку дашь?

Пока она, на вид невозмутимо, писала, позабывши обо мне, - я изу-

чал "Не проходите мимо" и серию плакатов на стене. Чтобы развеять Машу

хоть немного, я усмехнулся: "Классный выходной! Двухчасовая душная до-

рога, потеря сумки - не ее одной, - чужая выпивка, чужое сало, теперь

ночлег в милиции. Отпад!"

- Тебя никто не звал, - она сказала.

Я замолчал и стал читать плакат.

...Дежурный между тем без снисхожденья выпытывал у жертвы с неких

пор: "Сергеев! Назовите год рожденья! И побыстрее!" - произнес майор.

Тот отвечал: "Я все сказал, отстаньте! Был у меня с сержантом разго-

вор!" - "Не надо тут. Я слышал о сержанте. Ваш год рожденья", - повто-

рил майор.

Тот отвечал: "Я все сказал, отстаньте! Был у меня с сержантом

разговор!" "Не надо тут. Я слышал о сержанте. Ваш год рожденья", -

повторил майор. Тот отвечал: "Я все сказал, отстаньте!" Однако, глядя

на него в упор, - "Не надо тут. Я слышал о сержанте. Ваш год рож-

денья", - повторил майор. "Да что он, видит в этом наслажденье?! - по-

думал я в тоске, грызя кулак. - Дался им, на фиг, этот год рожденья,

ведь все равно сейчас отпустит так!". Майор, однако, был калачик тер-

тый. Сергеев самолюбье превозмог и тихо молвил: "Шестьдесят четвер-

тый", - добавив: "Возвратите кошелек".

Майор ответил: "Мы по меньшей мере вас оштрафуем в следующий

раз". Он кнопкой дал сигнал. Открылись двери. Сергеев вышел, громко

матерясь.

- Так. Что у вас? - спросил майор устало. Он обращался в основном

ко мне.

Я рассказал, а Маша уточняла.

- Где это все случилось? В Чухлине?

- Да, в Чухлине. Такое уж несчастье. Вы дайте справку...

- Не разрешено. Вам там и надо было обращаться.

- Так что ж нам, снова ехать в Чухлино?!

- Я понимаю. Что уж там. Неблизко. В Москве вам новый паспорт не

дадут. Где ваша постоянная прописка? Вам там и восстановят. Но не тут.

Здесь только справку. Выдано такой-то. Потеря документов. Дать готов.

Вы отнеситесь, девушка, спокойно. У нас тут куча этих паспортов. В бю-

ро находок позвоню. Минута.

Звонил в Калинин, после - на вокзал и там подробно объяснял ко-

му-то все, что ему я бегло рассказал. Мы терпеливо ждали: или-или.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Все эти мальчики, подпольщики и снобы,

Эстеты, умники, пижончики, щенки,

Их клубы тайные, трущобы и хрущобы,

Ночные сборища, подвалы, чердаки,

Все эти девочки, намазанные густо,

Авангардисточки, курящие взасос,

Все эти рыцари искусства для искусства,

Как бы в полете всю дорогу под откос,

Все эти рокеры, фанаты Кастанеды,

Жрецы Кортасара, курящие "Житан",

Все эти буки, что почитывали Веды,

И "Вехи" ветхие, и "Чайку Джонатан",

Все доморощенные Моррисоны эти,

Самосжигатели, богема, колдуны,

Томимы грезами об Индии, Тибете

И консультациями с фазами Луны,

Все эти вызовы устоям, пусть и шатким,

Все смертолюбие и к ближнему вражда,

Все их соития по лестничным площадкам,

Все их бездомие и лживая нужда,

Все эти мальчики, все девочки, все детство,

Бродяги, бездари, немытики, врали,

Что свинство крайнее и крайнее эстетство

Одной косичкою законно заплели,

Все эти скептики, бомжи-релятивисты,

Стилисты рубища, гурманчики гнилья,

С кем рядом правильны, бледны и неказисты

Казались прочие - такие, как хоть я, -

И где теперь они? В какой теперь богине

Искать пытаются изъянов и прорех?

Иные замужем, иные на чужбине,

Иные вымерли - они честнее всех.

Одни состарились, вотще перебродили,

Минуя молодость, шагнув в убогий быт,

Другие - пленники семейственных идиллий,

Где Гессе выброшен и Борхес позабыт.

Их соблазнители, о коих здесь не пишем,

В элиту вылезли под хруст чужих костей

И моду делают, диктуя нуворишам,

Как нужно выглядеть и чем кормить гостей.

Где эти мальчики и девочки? Не слышно.

Их ночь волшебная сменилась скукой дня,

И ничегошеньки, о Господи, не вышло

Из них, презрительно глядевших на меня.

Се участь всякого поклонника распада,

Кто верит сумраку, кому противен свет,

Кому ни прочности, ни ясности не надо, -

И что, ты рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет,

Да нет же, Господи! Хотя с какою злобой

На них я пялился, подспудно к ним влеком, -

И то, в чем виделся когда-то путь особый,

Сегодня кончилось банальным тупиком!

Ну что же, радуйся! Ты прав с твоею честной,

Серьезной службою, - со всем, на чем стоял.

А все же верилось, что некий неизвестный

Им выход виделся, какой-то смысл сиял!

Ан нету выхода. Ни в той судьбе, ни в этой.

Накрылась истина, в провал уводит нить.

Грешно завидовать бездомной и отпетой

Их доле сумрачной, грешней над ней трунить.

Где эти мальчики, где девочки? Ни рядом

Ни в отдалении. А все же и сейчас

Они, мне кажется, меня буравят взглядом,

Теперь с надеждою: хоть ты скажи за нас!

С них спроса нет уже. В холодном мире новом

Царит безвременье, молчит осенний свет,

А ты, измученный, лицом к лицу со словом

Один останешься за всех держать ответ.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

тоже интересное стихотворение. на любителя

 

Муза

 

Прежде она прилетала чаще.

Как я легко приходил в готовность!

Стоило ей заиграть на лире,

Стоило ей забряцать на цитре,

Пальцами нежно перебирая -

Струны, порочный читатель, струны.

После безумных и неумелых

(Привкус запретности!) торопливых

Совокуплений она шептала:

"О, как ты делаешь это! Знаешь,

Н. (фамилия конкурента)

Так не умеет, хоть постоянно

Изобретает новые позы

И называет это верлибром,

Фантасмагорией и гротеском.

 

О, синхронные окончанья

Строк, приходящих одновременно

К рифме как высшей точке блаженства,

Перекрестившись (прости нас, Боже!

Как не любить перекрестной рифмы?)

О, сладострастные стоны гласных,

Сжатые губы согласных, зубы

Взрывных, задыхание фрикативных,

Жар и томленье заднеязычных!

Как, разметавшись, мы засыпали

В нашем Эдеме (мокрые листья,

Нежные рассвет после бурной ночи,

Робкое теньканье первой птахи,

Непреднамеренно воплотившей

Жалкую прелесть стихосложенья!)

 

И, залетев, она залетала.

Через какое-то время (месяц,

Два или три, иногда полгода)

Мне в подоле она приносила

Несколько наших произведений.

Если же вдруг случались двойняшки -

"Ты повторяешься", - улыбалась,

И, не найдя в близнецах различья,

Я обещал, что больше не буду.

 

Если я изменял с другими,

Счастья, понятно, не получалось.

Все выходило довольно грубо.

После того как (конец известен)

Снова меня посылали к Музе

(Ибо такая формулировка

Мне подходила более прочих) -

Я не слыхал ни слова упрека

От воротившейся милой гостьи.

Я полагаю, сама измена

Ей вообще была безразлична -

Лишь бы глагольные окончанья

Не рифмовались чаще, чем нужно.

Тут уж она всерьез обижалась

И говорила, что Н., пожалуй,

Кажется ей, не лишен потенций.

Однако все искупали ночи.

Утром, когда я дремал, уткнувшись

В клавиши бедной машинки, гостья,

Письменный стол приведя в порядок,

Прежде чем выпорхнуть, оставляла

Рядом записку: "Пока! Целую!".

Это звучало: пока целую -

Все, вероятно, не так печально.

 

Нынче она прилетает редко.

Прежде хохочущая девчонка -

Ныне тиха, холодна, покорна.

Прежде со мной игравшая в прятки -

Нынче она говорит мне "ладно",

Как обреченному на закланье.

Тонкие пальцы ее, печально

Гладя измученный мой затылок,

Ведают что-то, чего не знаю.

Что она видит, устало глядя

Поверх моей головы повинной,

Ткнувшейся в складки ее туники?

Близкую смерть? Бесполезность жизни?

Или пейзаж былого Эдема?

Там, где когда-то пруд с лебедями,

Домик для уток, старик на лавке,

Вечер, сирень, горящие окна, -

Нынче пустое пространство мира.

Метафизические обломки

Сваленной в кучу утвари, рухлядь

Звуков, которым уже неважно,

Где тут согласный, где несогласный.

Строчки уже не стремятся к рифме.

Метры расшатаны, как заборы

Сада, распертого запустеньем.

Мысль продолжается за оградой

Усиком вьющегося растенья,

Но, не найдя никакой опоры,

Ставши из вьющегося - ползучим

Ветер гоняет клочки бумаги.

Мальчик насвистывает из Джойса.

Да вдалеке, на пыльном газоне,

Н., извиваясь и корчась в муке,

Тщится придумать новую позу.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Для публикации сообщений создайте учётную запись или авторизуйтесь

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать учетную запись

Зарегистрируйте новую учётную запись в нашем сообществе. Это очень просто!

Регистрация нового пользователя

Войти

Уже есть аккаунт? Войти в систему.

Войти
Авторизация  

  • Последние посетители   0 пользователей онлайн

    Ни одного зарегистрированного пользователя не просматривает данную страницу

×