Перейти к содержанию
Авторизация  
ДАНИИЛА

Наши рассказы

Рекомендуемые сообщения

 

 

Не будем забывать, что нас миллионы!  Поддержим эту силу! ))) 


Жизнь - это тайна, которую нужно прожить, а не проблема, которую нужно решить.

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

1785.jpg?999

 

Синее солнце февраля

Из серой пасмурности плотно севшего на землю неба, наконец, показалось яйцо антициклона. Утро Дня Влюблённых озарилось яркими золотыми лучами. От спящих  деревьев потянулись длинные пронзительно-синие тени. Их можно было принять за силки волос молодой женщины, разметавшиеся по снежной подушке. Но большинство людей такой поэтический образ вряд ли устроит по причине утраты девственного очарования. Потому мы скажем, что шпионская сеть расставила за каждым объектом своего небесного наблюдателя, не выделяющегося ничем особенным. Сетевые призраки носили один и тот же полупрозрачный френч, а его насыщенность цвета выражала ярую бдительность только при появлении его сиятельства.  В райские кущи сплочённого тайника вкрадывалась весть, от которой громко запели птицы. Букет свежих ароматов из приоткрытого ледового флакона, воспаряя прямо к солнцу, впивался в ноздри невыразимым трепетом. Природа властно останавливала суету города, прокладывая в ней ручейками пустоты. Ум силился  восстановить прерванную связь с повседневными делами, натыкаясь на провалы. Молодой мозг впадал при этом в сонливость, а старый - поднимал на поверхность забытые сезонные пейзажи, сверяя по ним прогнозы текущего возрождения. В пазах царствовал ультрафиолет, сканируя всё живое. Каждый отрезок-тело просматривался им на пригодность в новой картине лета. Подобно синей птице, он, раздавая кому-то удачу, а кому-то смирение, объявлял в разделённые пульсары свою волю. Сигналы общей тревоги кружили сознание предстоящим действием. И каждый человек, даже сильно занятый своими  мыслями, внимал кардию вселенского оргАна.

 

Всегда подтянутый и опрятно одетый Аркадий Семёнович шагал в противоположную сторону от альфы и омеги. Деловой или бизнес-центр звучит привычнее, но названия при пристальном внимании сливаются в голый принцип, свободный от условности. 

 

Не стоит, пожалуй, больше выкладывать никаких других подробностей о сём человеке, составляя полное досье или портретное сходство. Оставим это занятие органам прокураторы, которые лучше остальных сотрудников единого разума освоили данный литературный жанр. Иначе эти органы останутся без работы и потребую возмещение убытка с конкурента. О месте и виде деятельности лучше тоже не говорить, чтобы не привлечь ещё и финансовые всевидящие очи. Скромно пристроившись на краю Ойкумены, мы рассмотрим поближе жизненные качества, приобретаемые опытом. Церковное ведомство не так давно держало под пристальным контролем и эту подноготную. Но пока суды инквизиции отдыхают, набираются сил, поправляя здоровье, мы временно, разумеется только временно, без претензии на свято место, возьмём на себя роль заместителя, выполняя скучную, но очень полезную работу - исследование. Вот им мы и откатимся немного назад, чтобы посмотреть, что прячется в тени повседневных дел человека.  

Итак, наш пока ещё не очень пожилой герой любил пешие прогулки. Эта увлечение случилось с ним не так давно после того, как он чётко осознал, что автомашина незаменима для передвижения на большие расстояния и в перевозе тяжести. Время демонстрации удали и показного престижа ушло, спешить в небольшом городе было некуда, а легкие жировые отложения в брюшной полости говорили, что в налаженной жизни появились энергетические излишки, от которых избавляет дополнительное движение.

 

 Молитвенное уединение с безграничным естеством простора, со всех сторон ограждённого неприступной крепостью небоскрёбов и пятиэтажек, стало для него каждением за три моря. Впрочем, заменим слово "каждение" более светским - каждодневным, помня, что за всяким объектом есть свой ангел-хранитель, записывающий лазурными чернилами теневую экономику всякого насущного действия. Все черновики хранятся в таинстве ночи и доступны прочтению только звёздам. Мы просто напоминаем себе о непреходящей тайне, заменяя привычное слово  старозаветным. Всякого переводчика слов неизменно охватывает мистерия. В ней разные языки сливаются в одно пламя, приподнимая чувство. Свет в умножении не сжигает, а окрыляет душу, позволяя ей парить. И наш герой в этой приподнятости над суетой стал замечать многое, что раньше ускользало от внимания.

 

Встреча и провожание одного и того же явления - дня - так естественно вписывается в утро и вечер, когда можно, не думая о работе, совершать благодатное растворение в приливе и отливе сознания по неизменной колее улиц.  Увлекаясь остро-насущными делами в их короткой славе зенита, часто забывается о том, что ты трудишься не один, а вместе со всей вселенной, у которой миллионы рук и глаз. Свет открывает и завершает всякое творение, а его игра есть искусство режиссёра, придающее каждому творению особый смысл, задачу, которые временами меняются под его указкой. 

Четыре стихии создают тело, замыкающее собой все безграничные качества свободы. Можно бесконечно ждать, бесконечно верить, бесконечно работать, говорить, молчать, гореть, застывать, волноваться. Всё можно делать бесконечно. Но только в плотной связи всех дел, то есть в теле, возможен переход одной бесконечности в другую. Тело - тот самый Мюнхгаузен, центр всех связей неисчерпаемый возможностей. Это союз тверди, жидкости, огня и воздуха. Он нужно тогда, когда необъятному необходимо создать что-то конкретное, выполнив свою задачу в живой гармонии. И в теле ум обучается собирать знания под заданную цель. Аркадий Семёнович этому научился, потому теперь руководил теми, у кого не было  достаточного опыта в сборе качеств, направленных в конкретное русло текущего задания.

 

Сегодня он возвращался домой раньше обычного и думал о жене, которая его не ждала. Не ждала, не потому что её у него не было, а потому, что время обеда ещё не пришло. Тут нам снова приходится завязываться с прошлым, благо, как сказал "Пятый элемент": время не существенно, важна лишь жизнь. Сидя на облаках или в удобном кресле, постараемся понять, почему наш герой оказался на улице в разгаре рабочего дня, покинув свой пост лидера.
 
 После очередной утренней конференции, пройдя в свой кабинет, Аркадий Семёнович почувствовал во всём теле сильный озноб и сонливость. Симптомы указывали о перегреве тела. Последние недели ему пришлось сильно напрягаться, чтобы вывести производство из непредвиденного кризиса, вызванного некачественной поставкой. Пригласив к себе секретаря, начальник попросил принести какой-нибудь порошок, снимающий жар. Молодой служащий, всегда увлечённо следящий за новостями эфира, вдруг вспомнил про коронавирус из Китая, и сказал, что возможно порошок не поможет, и как-то странно отодвинулся, не желая иметь ничего общего с тем, что должно вселять космический ужас. Патрон буркнул под нос: "Какой бред", - но решил не спорить и покинуть рабочее место, как только справится со вчерашней незавершёнкой. 

Перед рабочим обедом, оставив распоряжения  и "телефон на связи", позволяющий вернуться к работе в любую секунду, он вышел, направляясь к пустому ещё лифту. Все работники дружно опустили ниже головы. Этот атавизм крепостного внимания постепенно вытесняется активным безразличием к вышестоящей личности. Но на данный момент рабочий процесс фирмы не шёл в гору, скорее, наоборот, под неё, потому былое в думах о сокращении рабочих мест, вынуждало склоняться и что-то искать в глубинах столов. 

Аркадия Семёновича это немного позабавило. Опыт подсказывал, что для радикального исхода нет никакого повода. Но пока неясность формовала более чёткие перспективы на будущее, расслабляться сильно не стоило. Одобрив скрытой улыбкой действия подчинённых, он вышел на улицу с эфирной уверенностью, что с его уходом люди не пропадут, а останутся на месте и продолжат начатое дело.

От солнечного света за долгие дни его отсутствия ум успевает отвыкнуть, и встреча с ним подобна с непредсказуемостью на ринге. Выход под прямой удар полной ясности из затемнённого помещения привёл рассудок Аркадия Семёновича к мгновенной потере ориентации. Выждав, когда сетка паутины перестроит зрение под новые условия, он спустился с лестницы и  пошёл по аллее на стоянку. Мощь Ярила создавала забытые контрасты в пейзаже. Равнодушием чудеса не делаются. А природа сегодня была щедра. Человек тут же забыл про температуру и вирус, войдя во всеобщее ликования и, получив свою порцию со шведского стола, заметно приободрился.

 

На стоянке такси не было. Ждать заказа или знакомых не хотелось. Проснувшиеся роднички только начали свою воркотню, не успев наговором пошатнуть пласты  монархии холода. Чудесная погода приглашала к променаду.

 

Выйдя к набережной, Аркадий Семёнович, обольщённый ангажементом, зашагал по тротуару прямо навстречу солнцу. Он начал сомневаться в решении покинуть рабочий кабинет, но менять его не стал, решив сегодня пообедать дома и вернуться назад. Ходьбой хорошо утрамбовывалась пища, и желудок быстрее справлялся с загрузкой топлива. В зрелые годы мы все становимся мудрыми, и тогда из "надо заботится" переходит в насущную потребность, не требующую дополнительного пояснения, становясь простым сочетание пользы с приятным. Мысли о жене тоже выходили из такого союза. Мужчина не мог не подумать о том, что для супруги его ранний приход станет сюрпризом. Он решил купить в подарок цветы. Они отлично подходили к завершению маленького антракта, выпавший на его долю сегодня.

Пройдя через дорогу к цветочному киоску, человек тут же оказался в пелене повседневной сутолоки. Бессметное количество звуков в нарастающей силе крещендо разрушило настрой беспечности, а глаза не могли больше видеть свободу золотой середины, поглощённую лабиринтами всевозможных предметов и построений и искривляющих прямое восприятие. Но потерянный рай от долины реки вскоре обернулся тишиной внутри киоска. Продавец цветов обрезала стебли и, не прерываясь от своего дела, спросила о надобности соучастия в выборе. Аркадий Семёнович не торопился. Он стал подбирать букет по вкусу открытого настроения. Но очень скоро его стиснула духота. В условиях микроклимата маленькой палатки она напомнила зной тропиков после дождя, когда дышать в плотности атмосферы становится очень тяжело. Должно быть, температура не спала. Просто внимание ушло от упругости тела в нежданный сувенир раздолья. Уже расплачиваясь, Аркадий Семёнович услышал, как по маленькому монитору телевизора, прикреплённого к стене магазинчика, сообщали о жертвах короновируса, разгуливающего, как пьяница по широкой улице среди толпы. И эта весть неприятно связалась с букетом в руках траурной лентой.

 

 

Пересекая снова мостовую, он чуть не столкнулся с внезапно выскочившей на него машиной. Возвращение на тротуар облегчения от нарастающей тревоги не внесло. Солнце врезалось в глаза, остро вызывая тошноту. С каждым шагом сопротивление накалу этого софита росло, доведя до того момента, когда ноги начали подкашиваться сами собой. Казалось, будто тело забирается по отвесной стене, ведущей кругом верх, намереваясь опрокинуть плоть навзничь. Множество цветных колец поплыли перед глазами. Аркадию Семёновичу пришлось остановится, чтобы справиться с останавливающимся дыханием, опасаясь потерять сознание. Мир постепенно исчезал за тёмно-синей вуалью. В ушах нарастал гул, и теперь только сердце громким набатом мерно отстукивало такт. 

 

"Может это конец? А что если правда? Ведь всё может быть. Китай далеко, но ведь я недавно встречался с человеком из Уханы" - пронеслось пулей в ухе. Он мимоходом где-то слышал, что в этом месте Китая был зафиксирован случай с первым пострадавшем от вируса, которому не смогли оказать помощь. Но тогда это было неважно. А сейчас неважное перешло в руководителя, чьё указание не просто игнорировать в тотальном захвате вырастающего образа эпидемии. Допуск летального исхода поставил ум перед столом экзаменатора, ждущего действия. Предлагаемый билет, лежащей за рулеткой, раздулся от важности. Стрелки времени устанавливали полночь, собирая часы, минуты и секунды в нулевой отчёт. Сердце встало, а тишина протянула руку к согласию. Она ждала, чуть впиваясь коготками. 

 

"Только не сейчас" не желало слагаться ответом. Ум никак не мог связать знакомые звуки в привычные слова. Они кружились, танцуя, предлагая свободу от рутинного повторения. Он чувствовал, как что-то поднимает его, пружинит, подталкивает в этот водоворот. И он даже чуть качнулся вперёд, втягиваясь гипнозом, ощущая узкий проход там, где стояла стеной непреодолимое и невидимое препятствие.

Обречённость тут же сладостно распахнула двери, ожидая дорого гостя, согласно пробежав ветром, будто веником, подметающим скатерть-дорогу где-то позади него. Хотя тут было бы уместнее веник назвать китайским болванчиком, несущим вахту у входа. Соблазн - войти в расслабление и получить удовольствие - хорош для постели. А для путника - это препятствие, которое как-то нужно обойти, вырвавшись из плена неведения. У идущего всегда есть цель. Аркадий Семёнович не помнил, что за цель, не понимал, где он находится. Всё слилось в единое безразличие. Он потерял себя. Но невидимая сила вдруг выдернула его из втягивающего вакуума, вернув в сознание.

 

"Бред, бред, бред! Немедленно проснись!" - приказывал себе пленник. Он знал, что во сне невозможно смеяться, потому пробовал выдавить смех в ответ на заискивание прильнувшей к груди панике. А та всё продолжала заглядывать в глаза девицей лёгкого приключение, усыпляя бдительность. Из него всё же вышла слабо-натянутая улыбка сарказма. Безвольное притяжение отступило, освободив тело от оцепенения, и попытка нового шага удалась. Правда так, будто он вытягивал ногу из топкого болота. 

 

Из распадающейся синевы тумана вышла молодая женщина, катившая перед собой детскую коляску. Лица её Аркадий Семёнович не успел разглядеть, но нечто, похожее на шелест листвы, вернуло память речи, предлагающий, очевидно, помощь. Путник, не отвечая, двинулся в тесный проём ещё глухого пространства и медленно пошёл по узкому коридору, давящего на него сводами со всех сторон. Вибрация под звук сердечного барабана, заполняла силой жизни члены. Постепенно дрожь успокоилась. И мир вернулся на место, сияя, как прежде, всеми красками. И только  ногами он осознавал себя глубоким стариком, которому отпущено крутить землю ещё немного. Или же, наоборот, это был новорождённый младенец, познающий в трепете страха сладость самостоятельного равновесия вертикали. Таинство новго крещения закончилось.

Гелиос свысока смотрел на маленькое оглушённое тело, отбросив назад его призрачно-синюю ношу. 

 

В нарастающей уверенности Аркадий Семёнович добрёл до поворота к дому, уходящего в тень. Здесь его "ноша" слилась с таким же "долгами тьмы" гигантов, в которых жили тысячи таких же, как он, людей. Мужчина почувствовал некоторое облегчение, приободрился. Он даже попытался вспомнить образ той, что появилось первой из оборота колеса фортуны, прокрутившей мимо "зеро". Но не смог. 

Цветов с траурной лентой в руках не было.

 

Уже поднимаясь на второй этаж, доставая ключи из кармана, Аркадию Семёновичу на его запрос - вспомнить лицо женщины - предстал растерянный и беспомощный лик его молодой ещё жены, когда он вынужденно ставил крест судьбы: или семья, или карьера. Скорее это было не чёткое лицо, а сила эмоции, переживание, возвращая память в давно забытое прошлое сменой мест. Беременность в только созданной семье  не планировалась заранее, хотя, вступая в брак, оба супруга принимали её в расчёт. Жене предстояли гастроли, а врачи говорили об опасности перегрузок, наблюдая в анализах течение, ставящее рождение ребёнка под сомнение. "Такого предложения может больше не будет" - для жены, выразившей силу желания поездки, это казалось пророческим. Но он знал, что если она поедет на гастроли, он потеряет не только ребёнка, но и её. 

Первый год совместной жизни, когда игра в заботу друг о друге ещё не стала главенствующей, молодая супруга легко справлялась с новыми обязанностями, примкнувшими к рабочим репетициям в театре. Но весть о заграничной гастроли вскружила ей голову так, что та была готова забыть всё, в том числе и их ещё не укрепившеюся после влюбленности связь. Он возражал, говорил, что не понимает, зачем она вышла за него замуж, если не может ради их ребёнка освободиться от чего-то другого. Нужно было сперва строить карьеру, а потом заключать брак. Ведь именно так он и сделал. "Роди, а внедряться в профессию будешь позже" - это был приговор суда, накидывающий плащ зрелости на обнажённую юность. В жене ещё не было той жилки внутри, которая обретается в разочаровании лёгкого успеха. Она была сама свежесть и привлекательность не только для себя, но и для окружающих. Он знал, что приглашение на гастроли было самообольщением, и им пользуется тот, кому её голос не так важен, как ветреность весны, кружащая  голову. И он помнил, как жена, после их разговора, долго умирала, загоняя в себя желание - покорить мир одним махом крыла. 

 

Позже она всё поняла, увидела своими глазами. Супруга добилась всеобщего признания долгим трудом, отбросив благодетелей, которые выводят из креативности слабых мотыльков, летящих на свет. Их дети, привыкшие с рождения к строгой самодисциплине, достигли результатов раньше их. Жизнь не скидывает со счетов только лень. В её условиях вечной мерзлоты радость всегда предстаёт небесным соблазном, никогда не опускающимся на землю, как полюсное сияние.

 

Теперь он понимал, почему ему явился образ женщины с коляской. В перемене мест в плетущейся двойственности, как в спирали ДНК, оборотом колеса фортуны теперь женщина выдавала решение за него. Когда-то его подруге жизни тоже пришлось столкнуться с пропастью, разводящей дороги в разных направлениях. Путь карьеры не мог пройти, пока нет дружной семьи, нет опоры. Может быть дворовая девчонка могла бы собрать публику, заменяющую ей семью. Но его подруга была девушкой из мира уюта и покоя, в котором три поколения отсутствовала близкая мужская поддержка. Другого выбора у неё попросту не было. Нам только кажется, что мы делаем выбор, а на самом деле жизнь выбирает за нас, выверяя свою целесообразность. Видеть гармонию и правильность мы способны после завершения самого шага и исключительно в мирном восприятии. А сейчас в Аркадии Семёновиче перед дверью в квартиру встала другая дилемма: "А вдруг это только оттяжка, чтобы я принёс смертельную болезнь в дом? Вирус - невидимка. Он способен пройти потоком воздуха, который я несу в себе, а потому выдохом, как иглой, вонзить инъекцию в первого встречного!" А за дверью была она - самый близкий и дорогой человек.

 

Принять решения за двоих без полной уверенности в правильности он не успел. В дверях щёлкнул замок и в проёме появилась Елена Петровна. Она с удивлением посмотрела на мужа, но вопросов задавать не стала. Собираясь с ним на работу, супруга уже заметила какие-то симптомы недомогания и предлагала не ходить, отлежаться. И сейчас ей ничего не нужно было пояснять.

 

- Давай, заходи, раздевайся, я потом схожу в магазин, - прозвучало, как акт капитуляции и предания себя в руки правосудия.

 

- Леночка, я опасаюсь, что это Китайский синдром, - попробовал пошутить Аркадий Семёнович. - Может мне сразу в больницу?

 

- Раз Китайский синдром, то не стоит выносить его на дорогу и заражать всех встречных. Будем держать твой вирус железо-бетонным ковчегом.

 

 

Полушутливый тон, как ручеёк бурлящей весны, связывал отношения легко, без узлов и разрывов, сохраняя улыбку там, где сильным желанием отдельной правды хочется создать неприступную оборону. 

Видя нерешительность мужа, Елена Петровна тут же начала любовный заговор, закрывающий полог нерешительно колеблющего страха уверенными и быстрыми стежками узоров крестиком. Муж с практичным безразличием относился к её последнему увлечению, ничего не понимая в искусстве вышивки, и называл её милой старушкой, прочно связывая дамский образ с пяльцами аналогией какой-то старинной картины. А вот голос жены, его тональность и мелодичность, неизменный такт, отшлифованный до совершенства, вызывал в нём умиротворение. Этот тембр был настолько магическим, что Аркадий Семёнович входил сразу в покой, забывая с кем до этого собирался выяснять отношения. 

 

Вот и теперь он знал, что всё ненужное ушло. Осталось важное, милее которого ничего нет. Он послушно разделся, принял лекарство, прилёг. Жена села рядом.

- Лен, ты знаешь, я сегодня впервые ощутил лицо смерти прямо перед собой. Во мне почти не осталось сомнений, что я сейчас умру. Меня спасло только то, что я хотел быть в этот момент рядом с тобой.

Аркадий Семёнович оживился от этой внезапно пришедшей мысли, которая сказала ему, почему он дошёл до дома, а не упал там, посередине дороги. От этого прозрения он даже сел, будто в него вонзили стержень. Перед лицом смерти всё уходит на второй план, а главное - вперёд. Он забыл себя, но не её.

 

- Я шёл любви всегда навстречу, влекомый силой и тоской.. - пропела Лена.

 

- Лен, я серьёзно.

 

- Аркаш, не преувеличивай. Сегодня это совершенно невозможно. Ведь сегодня день Влюблённых! - лирическая ария побежала дальше, как ладья по мелководью. Но Аркадий почему-то принял это за фальшь. Это не то, что она хотела сказать. Не то, что он хотел слышать! И Лена притихла, видя в нём смятение.

 

Пока земля крутилась, перестраивая эмоции в один лад, они молчали. Наконец, пауза привела их к согласию, и оба заговорили почти одновременно.

 

- Ты испугался смерти?


- Да, я испугался. Ведь это когда-то случится, непременно случится.

 

Он хотел что-то доказать, показать, предъявить, чтобы она видела то, что пережил он. Но слов больше не находил. Лена наклонилась низко к его лицу и глубоко вдохнула, втягивая страх вируса в себя.

 

- Ты хочешь сказать, что не боишься? - с недоверием парировал Аркадий.


- Как можно бояться того, чего не знаешь? 

 

 Немного помедлив, женщина вдруг предложила: 

 

- Хочешь, я покажу тебе, что такое смерть? Ведь я хорошо её знаю с тех пор, как во время родов побывала в коме. Но мне важнее после этого было понять: кто я?

 

Он с недоумением и недоверием посмотрел в глаза Лены, будто хотел проникнуть через них внутрь Лены. Но она опустила веки, а лик её застыл, как камень, без выражений эмоций. Перед ним сидела чужая Лена. И он узнал, узнал то лицо, которое он не видел в пустоте солнца, ощущая его твёрдо, как камень. Узнал внутренним прозрением, которое глаза не видят. 

 

Страха не было, он приходит из сомнений. Несомненно, что Она живая. Он понимал, что как только дотронется до Лены, что-то произойдёт. И он дотронулся. Но случилось непонятное, непривычное.

Глаза Лены открылись и горели, как две звезды. Спокойно и безжалостно. Спокойно. И без выражения. Смотрели прямо в него, будто он ничто. Что-то огромное, невыразимое вытесняло в нём все эмоции, наполняя одной тенью ужаса, от которой он не мог уйти никуда. Ощущалась невыносимую боль, испепеляющая его дотла. Синяя-синяя мгла пустыми глазницами безразличия поглощала всё, что он считал жизнью. Мнема, предлагая зацепиться, вынимала дорогие сердцу лица живых и мёртвых, важные сцены жизни, но они тут же расплавлялись, как кадры киноплёнки, остановившиеся перед негаснущим прожектором негатива. Аркадий начал медленно падать в бездну, позволив пройти этому испытанию. Всё исчезло, и падение остановилось. Он закрыл глаза и увидел, что находится в пустоте, в которой некуда падать. Открыв веки он снова увидел живую и теперь улыбающуюся, как Джоконда, Лену. Та сжала его ладони, и тут же тепло устремилось по выжженной внутри него пустыне. Сразу что-то зашевелилось, запело безмерным счастьем. Жизнь возвращалась туда, откуда была только что изъята. Онемевший язык обрёл подвижность. 

 

_ Что это было? - спросил он. Но ответ ему был ясен. Поражённый, он долго-долго молчал. А потом с облегчением проговорил: - Не умирай, пожалуйста, больше, - и  улыбнулся.

 

- Как ты правильно сказал. Мы не умираем, пока не соединимся полностью. Соединившись, мы исчезаем вместе. Но тогда и весь наш мир тоже сразу исчезает, растворяется. Но ты же остался?

 

- Не знаю, по-моем я умер. Или жив?

 

И он рассмеялся, будто освободился от чего-то лишнего. От тени, которая преследовала его долгие годы - от страха смерти. 

 

- Там ничего нет, но я есть!

 

Неизвестное "там" оказалось здесь. Это было одно. И слова были не нужны, они только снова закрывали ясность, в которой всё было просто, но непонятно, необъяснимо. Просто, потому не было надобности что-то выражать, как объект.
 
Лена сидела на кровати  рядом и, читая его сердце, продолжала улыбаться.

 

- Не хочешь ли ты достать мне с неба звезду? - Она высказала ту незримую силу, которой он был сейчас наполнен.

 

Аркадий закрыл и глаза, и звезда оказалась рядом с ним. Её можно было взять и подарить Лене. Это было чудо. Но он ничего не хотел... делать. Ему ничего не было нужно делать. 

 

- Возьми! Если можешь забрать, вынуть её из меня.


- О, нет, забирать её у тебя я не буду. Я просто открою её в себе.

 

И она тоже закрыла и глаза и увидела ту звезду, которую мог подарить муж. Огненный шар мог поместиться на ладони, но ладони "там" не было. Звезда была, но не было тела, чтобы её взять, не было носа, чтобы обонять, не было ушей, чтобы слышать.

 

Ей тоже пришлось открыть глаза, чтобы вернуть всё то, чем можно было что-то делать: трогать, слушать, чуять запах и видеть... видеть ту же самую звезду, но скрытую телом.

 

- Ты хотел сегодня умереть. А я сказала, что сегодня это невозможно! Ты умер, чтобы жить, никуда не исчезая. Сегодня ничего не может исчезнуть, потому что оно есть всегда.

 

Они нежно прижались друг к другу, не обжигая страстью и без желания обладания. Обладанием совершается переход мужчины в женщину, женщины в женщину или женщины в мужчину. Обладанием мастерства делает ученика мастером. Отсутствие желания обладания создаёт покой. И сейчас в них был единый покой от присутствия в тайне, которая всегда здесь.

В комнате было тихо. Часы отстукивали круг бесконечным движением. За окном собрались тучи. И скоро снова посыпал снег, обратившись плотным живым экраном, за которым ничего нет. Каждая снежинка белой летописи бережно опускала ладошкой свет. Звёзды укрывали землю, чтобы напитать её силой непреходящего бытия, встающего всегда новым цветом.

 

  • Нравится 2

Жизнь - это тайна, которую нужно прожить, а не проблема, которую нужно решить.

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

СКАЗКА О СИНЬОРЕ РОБИНЗОНЕ, ЖИВОМ МОРЕ И БОЛЬШОМ ВЗРЫВЕ

 

Синьор Робинзон сидел перед морем и рисовал на песке женщину. Потом он приступил к изображению того, о чём ещё мечтал.  А мечтать на экологически-чистом острове можно только о том, что в той жизни так не хватает. Не хватало европейского комфорта, машин, суеты и, разумеется, выхлопных газов с городскими помойками. Да, в помойках бы сейчас он с удовольствием покопался. Но море было настолько чистым, нецивилизованно-девственным, что не выбрасывало на остров даже полиэтиленовых пакетов. Это целомудрие иногда раздражало Робинзона, если только море не становилось чёрным и свирепым, кидающимся, как голодный зверь, на маленький остров.

Само собой, что в вечно-органирующем море трудно видеть полный покой. Штиль для живого моря - вещь крайне редкая и почти невозможная, если только его не заморозить и насильно не успокоить, введя в долгий сон. Вряд ли и это лишит океан  живых тонн слёз экзальтации. Он же не лужа, потому за толщей льда что-то продолжает шевелиться. Но бывает, что сила его волнения поднимается так высоко, что накрывает землю, которую считает безжизненной и не способной любить, как он, океан. Тогда случается фиаско. Поглотив земную твердь, море вдруг видит, что там, на ней, тоже что-то двигается, бегает, кричит, прячется. И чтобы рассмотреть это получше, оно замерзает, превращаясь в стекло, захватив в плен живые игрушки - мамонтов, динозавров,  или даже людей, которых потом находят в вечной мерзлоте. Таких земных диковинок внутри себя море не может лицезреть, рождать в неустанном возбуждении, но рассматривать способно, если застынет, как в медитации Бонпо Лама Итигэлов.

Человеческим умом предполагается, что на суше живёт то, что когда-то вышло из моря, но сильно с тех пор изменилось. Только это было так давно, что океан успел о том забыл. Он иногда напрягается, чтобы вспомнить своё детище, но дитя так боится родителя, что, попадая в родную когда-то среду, сразу погибает. А потому лишь ледовые объятия создают долгосрочную заморозку, сохраняя нечто среднее между живым и мёртвым.

Как и Робинзон, живое море тоже страдало одиночеством. Оба явно понимали друг друга, и оба переживали живое бытие, только каждый по-своему. Робинзон почему-то думал, что не может жить без людей. Его томила печаль по ним. Он спал и видел, как возвращается в родную толчею, наполненную хоралами моторов машин, самолётов, разнообразной музыкой, теснотой небоскрёбов и бесконечной болтовнёй. Море не могло видеть тоскующего лилипута, но чутко улавливало огромным ухом знакомые вибрирующие нотки, когда входило в дрёму. Порой оба - и море, и Робинзон - сливались в преддверии, ещё не погрузившись в глубокий сон или, наоборот, выходя из сна. Тогда они видели друг друга, но не узнавали. Робинзон видел перед собой сияющую женщину небесной красоты, а море - воздушный океан, заполненный огнём. Оба замирали от счастья встречи, не желая больше ничего другого. По щекам Робинзона текли океанские слёзы, а над гладью моря воцарялась испариной отдушина.

Просыпаясь, море начинало штормить, волноваться, вздыхать и, конечно, тосковать о потерянном рае. А Синьор Робинзон тоже сходил с ума, метался по необитаемому острову и искал что-то, что заменило бы ему ту женщину. Узкое дупло в дереве иногда напоминало мягкую норку для утешения. Синьор пробовал полюбить дерево, как супругу, но ему было больно, хоть эти страдания временно его утешали. Зато дерево как-то не особо понимало и принимало Робинзона и не наливалось плодами удовольствия, но иногда сбрасывало на него уже готовых детей, которых Робинзон с удовольствием съедал, дивясь их сочности или недозрелости. Вот так они жили долго, но не всегда счастливо.

Изучив досконально прибрежные ландшафты чудо-острова и наигравшись в "съедобное-несъедобное" с местными обитателями, Робинзон как-то решил углубиться в недра суши. Продираясь через дикие заросли, он вышел к большой горе, на которой встретил таких же диких, как остров, коз. Радости при виде животного тела было так много, что он погнался за козами, как будто увидел старых знакомых. Но те оказались сильно замкнутыми в своём тесном кругу и попытались сбежать. Когда же синьор всё-таки поймал молодую козочку, козлы пошли на него рогами. Чтобы как-то одомашнить и усмирить это неприятие и отторжение, синьору пришлось изобрести оружие и убить всех козлов. Ну, и съесть их, конечно, чтобы туши зря не пропали, а шкуры использовать для хозяйства. С козочками договориться полюбовно тоже не удалось, потому что все бабы - дуры. Но молоко они давали. На этом и порешили взаимоотношения больше не усложнять.

Бывало, что на Робинзона наваливалась тоска. Тогда он начинал изливать своим дамам "житие мое", короче, читать библию и делать внушение, что так жить нельзя, род может выродиться. Те слушали внимательно, сочувственно, даже поддакивали, но от таинства крещения уклонялись. Потому род панов так и завис проектом. А козы, как были дуры, так и остались недопросвещёнными. Хотя Робинзону иногда казалась, что женское чутьё им подсказывало что-то голубино-глубинное. Но то ли опыта у Робинзона в просветительстве было маловато, то ли козы были слишком молодые или не могли забыть своих козлов. Короче, не получилось образумить паству и поменять её веру в светлое будущее.
 
Только ставить табу на размножение тела Робинозон не собирался. Он мог бы предложить этот запрет кому-нибудь другому, если бы на острове кто-то появился из большого мира. Ясен пень, маленький остров большой цивилизации не выдержит, не прокормит. Робинзон часто предавался мечтам управления, представляя себя прародителем-богом. В фантазиях на его острове могло быть построено идеальное государство без войн и политики. Рай, короче. И где-то подспудно синьор прозревал, что ему для этого нужна будет тысяча лет, как Адаму. Только вот женщина из сна никак не хотела воплощаться ребром. И вообще, она была такая небесная и совсем непохожая на дам его острова. А чтобы и они стали духовно-красивыми, наверное, нужно не тысяча, а десять тысяч лет. Столько Робинзон жить не собирался. И веры ему для такой цели явно не хватало. Потому, совсем обречённо, он уходил к морю думать свою тяжкую думу - как реализовать прозрение воплощением поскорее, пока не перевелись все женщины на большой земле, такие красивые и такие недоступные сейчас, как козочки. От нечего делать синьор иногда занимался их внешностью, расчёсывал, умывал. Даже научился лечить. Только душевные отношения не перерастали никак в более интимные отношения. И, отчаявшись, задумал Робинзон побег.

Вспомнив о том, как его предшественник со своим другом Пятницей так и не решил вопроса о продолжении рода, сделал лодку, наш синьор пошёл в лес и наломал дров. Первая попытка удрать с острова с треском провалилась. Современный Робинзон не читал внимательно книгу Дефо, а потому ошибки предшественника ему обошлись не только трудовыми мозолями, но и обернулись жестоким отчаянием. Золотой ковчег не удалось сдвинули никакими доступными средствами. Тот не желал выходит из диких зарослей.

Пролежав несколько дней в тени безделья, Робинзон понял, что умерев на острове, ему придётся ждать долго подходящего случая, пока сюда заедет парочка возлюбленных, чтобы заняться делом отцов и матерей. Тогда он сможет войти голубком или святым духом через великий взрыв вселенной и обрести тело,чтобы  начать снова жизнь. И тогда он точно сделает всё, чтобы не попасть на этот остров. Но мечты мечтами, а борода у него выросла большая. Зато лоб сильно открылся. Залысины тревожили, подгоняли, торопили. Что делать? - вопрос был не философским, не риторическим. Синьор мог возносить дифирамбы небу, клясться святыми и всеми угодниками, что не повторит больше ошибок молодости, которые завели его в такую дикость. Умственные плоды цивилизации ничем ему не помогли. Он рвал на себе волосы, понимая, что слова останутся словами, мечты мечтами, а дела должны что-то двигать.

Море он иногда ненавидел, как самого себя. Насколько синьор был немощен, настолько океан был силён против него своей бескрайней мощью. Нужна была середина, проход. Он стал тренировать тело, чтобы переплыть океан. Но поскольку не знал, сколько ему придётся плыть, нужно было придумать плавучее средство, более лёгкое, но надёжное. Робинзон, который стал забывать своё имя, вспомнил о Туре Хейердале, о Фёдоре Конюхове, которые выходили в открытый океан вовсе не на "Титанике". Это наполнило его отвагой, поселив надежду в сердце - если они смогли, он тоже сможет.

Только остров не был так богат подходящим материалом для строительства, как хотелось бы. Очень долго синьор ожидал, что кто-то придёт и его заберёт с собой. Потому то, что было, быстро израсходовалось на ненужное проживание, из которого он не смог создать долголетнюю и целенаправленную культуру. Робинзон часто выл от досады на самого себя, но не мог больше заниматься долгосрочными перспективами. Сколько лет он пробыл на острове, синьор не знал - три года, пять или больше. На экваторе нет тех сезонов, по которым легко ориентироваться. Здесь или тепло, или жарко, сухо или ливни. Что-то слагалось в систему, которую он теперь подчинил одной цели.

Море к Робинзону уже привыкло. Порой они не замечали друг друга, но знали, что нужны друг другу. За те годы, когда его, пьяного в доску, волна смыла с катера, на котором они с другом решили лихо пересечь океан, память Робинзона выдавала примерный маршрут дороги домой. В семнадцать лет он покинул страну, чтобы оттянутся на пляжах Индонезии столько, сколько родители могли оплатить этот кайф. Их с другом занесло в дебри поиском приключений, где жили одни дикари, про которых рассказывали, что они людоеды. Арендовав катер, ребятам казалось, что на нём они точно улизнут от одичалых охотников за нежным человеческим мясом. Пацанам нравилось представлять себя охотниками за охотниками.

Теперь он сам стал дикарём, но вегетарианцем. Он знал, что мог съесть своих коз, которые старели, но не мог. Не хотел быть зверем, уничтожающим себе подобных, чтобы выжить. Он знал, что эта пища закончится. Он научился многому, в том числе и экономии ресурсов. Он научился ценить жизнь, и то немногое, что ему было дано, старался сделать природу другом, помощником. В нём росла духовная сила, которая становилась сильнее физической слабости, зависимости. Его движения постепенно выходили отточенными, строго выверенными, в которых энергия не тратилась впустую. И когда он это понял, случилось то, на что он не решался. Разразился такой большой шторм, что его дом размыло приливной волной. Это был знак, что он готов. Плот Робинзон соорудил из обломков. В его прочности синьор не сомневался. С собой он взял совсем немного фруктов, которыми только и была богата его земля. Прощаясь с козами, он пережил глубокую человеческую скорбь. Это были женщины, которых он лишил радости материнства. Но рядом с ним они как-то очеловечились и стали такими умными, как подростки. Не философия, но культура человека сблизило их духовно. И благодаря им, свои подругам, Робинзон не забыл слова, сделавшие из него благородный плод маленькой цивилизации.

Отплыл Робинзон от острова уже мужчиной в самом расцвете сил. Он уходил и не знал - увидит ли на этот остров снова, но знал точно, что если доберётся до большой земли, то обязательно вернётся, чтобы забрать своих друзей.
 

  • Нравится 1

Жизнь - это тайна, которую нужно прожить, а не проблема, которую нужно решить.

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Две картины и 8 марта

Картина первая. Тишина

 

nikolai-dubovskoi-pritikhlo-1890-kholst-

 

Мартовский полдень. Сквозь облака периодически прорываются лучи, пытаясь разорвать парящую над землёй призрачную тунику. Полная ясность хочет видеть, что происходит за покровом. Но вода, как женщина, стыдливо закрывает от взоров таинство воскрешения нитевидного пульса жизни. Она будто говорит свету: не спеши, дай земле напитаться твоим теплом, разогреть эрогенные зоны, наполниться страстью, чтобы потом выплеснуть всю силу в ответном даре жизни - в сочной зелени, в ярких соцветиях, влюблённым сплетением бесчисленных пар, создающих ритмом нежнейшие рассветы для прохода новых тел.

Только один луч эякуляции способен породить 150 миллионов форм жизни. А солнце возбуждает землю множеством выбрасываний, ожидая осмотическую концентрацию возрождения.

Натан Чешский хорошо понимает всю эту биологию, репродуктивную функцию. Во всяком случае это его путь познания жизни, его профессия биолога, которой достигается уравновешенность знания в непрерывном потоке изменений. Но сегодня никакие познания не могут ему вернуть утраченную ценность собственного значения в биоцикле. Он сдвинут к обочине, где периферийная активность играет второстепенную роль поддержки для прохода сильного накала в другом теле, в его женщине. Сердце открыто стучит не в нём, а в ней, летящей на свидание с другим мужчиной. А в нём та же голубиная радость отдаётся поминальным звоном от невозможности что-то изменить, задержать этот весенний порыв в выходе эмоции.

Он нервно курит, пытаясь не думать, а просто смотреть вслед удаляющейся точёной фигуре с ярким шарфом торжествующей победы. Дым разъедает глаза, вызывая пелену тумана. В его концентрации начинает вибрировать лужа, ищущая выход ко дну колодца, в котором спит печаль без конца и края.

Ничего, ничего уже не будет. Она уходит, не оборачиваясь, тает за оградами деревьев и домов, уменьшаясь, как сахар во рту, вызывая горечь отравы и нектар сожалений.

Он помнил, как в сентябре Лика вернулась из Крыма в Москву, в их квартиру, приняв вид застенчивой и недоступной невесты. Интерес резонного вопроса вежливости: "Как отдохнула? Как море?" - вызвал еле уловимый ответ тайны вечера, такой глубокий, как вздох, которым свобода неба пытается задержать в себе последний луч отрады света. Натан видел перемену, но ничего не стал больше расспрашивать. Он испугался ночи. Ночи полного одиночества на фоне чужого без него счастья.

Он сам предложил жене отпуск, видя, как её утомили будни. За время её отсутствия, Натан оставался заботливым отцом и мужем, занимаясь работой и сыном, стряпая и стирая, напоминая об уроках и о посещении спортивных секций и устраивая выходные так, чтобы ребёнок не замечал отсутствие матери. Теперь перед ним стояла жена, как повзрослевшая дочь, вернувшаяся с любовного свидания и смущающаяся его присутствием, боящаяся вопросов интимного характера. Быть отцом прекрасно, но для своей жены? Кровь внутри Натана закипела ревностью, но, пофыркав, упёрлась в твёрдый камень отечества. Он - не юнец, чтобы играть чувствами так, будто за ними не скрывается ответственность. Но он - мужчина, который знает свободу воли, не чиня насилия женщине. Порыв негодования прошёлся по всем рецепторам и вернул ген привязанности на прежнее место негласным законом. Он решил пристегнуться собачьим поводком к тому же закатному лучику надежды и ждать исхода, не провоцируя развязки.

Сакральный и тщательно оберегаемый от слов смысл, соединяющих чету, стал проявляться порой в повышенном вниманием друг к другу, а иногда - безразличием покорности. Казалось, что какая-то посторонняя волна, обволакивает и заворачивает сердцевину тихой задумчивости, всё время смещая акцент и подталкивая к обрыву. Но она останавливалась перед бездной каждый раз, когда нужно было сделать шаг.

Его частые командировки также отдаляли день суда. Приезжая домой, Натан заставал всё тот же уют, которым встречала его жена, пытаясь загладить бесцветную вину, терзаемую её изнутри. Но только сделав всё, что нужно для семейного счастья, она уходила к ребёнку, пряча за этим весенним кустиком отчаяние уходящей всё глубже осени.

Душевные струны натягивались, как на голове грифа гитары, подкручиваемой осторожными витками колков до возможного предела, чтобы выпустить единственную ноту. Он ждал её к Новому году. Он готовился принять весь удар на себя, скользя безрассудно по гладкому льду безразличия. Он хотел, чтобы это прошло красиво и не стало травмой для неё и ребёнка, буднично-спокойно переводя рельсы в другой уклад. В освобождающееся место жены Натан в мыслях уже вставлял диссертацию по исследованию поведения антидиуретического гормона, готовясь переправить в работу все силы. Но, возможно, что именно эта внутренняя готовность своим покоем протащила неизбежность за край развода. Лика не была его единственной женщиной. Но в жене, что была постоянно рядом, он хотел видеть равную себе партнёршу, делающую выбор самостоятельно, а не под давлением прихоти. Её внутреннее пространство было для него священным.

Лика оставалась рядом ещё целых два месяца. Она сама предложила провести Рождественские каникулы в Ярославле, сняв домик на десять дней. Эти дни вернули семье счастье, полного всплесков от любых пустяков. Сани, лыжи, горки, мороз и солнце, горячее чаепитие, новые знакомства. Даже если всё это было ради их сына, он принял этот дар всем сердцем, потому забыл. Он всё забыл, то напряжение, которое должно было провести 360 за один миг.

В феврале он не стал больше оттягивать с диссертацией и всё свободное время посвятил своей новой музе. Лика тоже высказывала интерес к его новой работе, но поскольку Натан ещё сам только внедрял ум в механизмы биологии, пытаясь понять, что чему служит, то много рассказать не смог. От соблазнов других предложений он закрывал лицо плакатом, им же сделанным, на котором вывел красными шрифтом слова: "Осторожно! Идёт диссертация. Просьба пристегнуть ремни безопасности на часто открывающиеся рты!" Все выходные февраля прошли под этим логотипом грифа секретности. Он хорошо знал, что от его дополнительной работы зависит материальное благополучие семьи. Потому был готов посвятить этому труду время столько, сколько оно того заслуживает. Но Лика, как женщина, не собиралась забывать о себе. Ей нужно было подтверждение, что она ему нужна, каждую свободную минуту. Натан перестал относится к этому серьёзно, и отшучивался каждый раз, изобретая манёвры, чтобы остаться в полном погружении в невидимый мир, куда могла проникнуть только мысль.

Короткий месяц зимы Лике показался годами забвения. Её работа ей казалась скучной, не интересной, требующей то, что ей самой не особо хотелось отдавать, сберегая ценность жизни для чего-то более важного, значительного. Потому непринуждённым оборотом речи: "Ты и на 8 марта тоже собираешься сидеть в четырёх стенах?" - и утвердительным ответом мужа, она пошла по тропе выяснений чего-то лично для себя. "Это нужно всем нам" - брошенное, как непререкаемое и больше не обсуждаемое, Лика встретила азартным и негласным: "Посмотрим!"

День перед празднованием 8 марта, Лика крепилась, чтобы не расплакаться. Тонкая атмосфера квартиросъёмщика - души начала в ней падать вместе с кухонными предметами - крышками, тарелками. Будто от огромной усталости те валились на пол, засыпая в руках хозяйки и забывая, куда им нужно встать. К вечеру дух стал взвинчиваться и зависать искрами. Лика увели их в косметический салон и парикмахерскую. К ночи вернулась красавица, готовая к приёму гостей в будуаре. Но у Натана в её отсутствие пошла работа, наметившая интуитивные проблески гениальности. Он даже не заметил никаких сильных изменений во внешности жены. Это была всё та же хорошенькая и заботливая Лика, своим присутствием поддерживающая уверенность в завтрашний день и стимулирующая прогресс идеи. Во что была одета эта живая энергия и как накрашена, Натану было всё равно. Но он безоговорочно принял её шикарный образ, поцеловав в губы и обещав завтра купить цветы, которые послужат великолепной женщины, как пажи при королеве. Извинившись, что не может сейчас полностью ей принадлежать, Натан снова сел перед компьютером.

В постель он пришёл тогда, когда Лика уснула. До утра оставалась пара часов. Полюбовавшись женой при свете ночника и радуясь своим новым открытиям, ладно пристроившимся логическими ступеням будущего небоскрёба, Натан пару раз глубоко вдохнул в себя полное счастье и уснул спокойно, как младенец.

Утро встало не с той ноги. Часов в восемь из кухни донеслись торопливо-подгоняющие сына Ликины указания, что нужно делать. Натан вылез из кровати и направился прямо туда, как сыщик, поднятый срочным вызовом. Лика и сын были полностью одеты, как будто собирались уходить из дома. Стол был накрыт на двоих. Казалось, что присутствие мужа было лишним. Но Лика быстро уладила этот "третий не в счёт".

- Я думала, ты встанешь поздно. Всю ночь работа тебя не отпускала и наверное изрядно вымотала. Мне с ней не сравнится. Мы собираемся к бабушке поздравить её с 8 марта. Тебя оставляем дома. Отдыхай пока без нас.

Это не казалось попрёком, скорее, смирением в покорности. Когда Натан вышел из ванной, оба - жена и сын - уже стояли в прихожей на выход. Ему пришлось передать через них поздравления тёще и флакон духов, которые он заранее приготовил. Лика с с благодарностью приняла подарок и поцеловала мужа в щёку, обнадёжив, что они скоро вернутся.

Вернулась Лика одна. Сын остался с бабушкой. Та решила сходить с внуком в кинотеатр. Немного походив по квартире и понаблюдав, как муж думает и что-то ищет в интернете, заканчивая этап перед освобождением, она села на стул Как гостья в выжительной паузе. Пауза стала растягиваться, а воздух наполнятся озоном, собирающимся из долгой протяжённости незавершённого действия.

Натан вспомнил, как в детстве никак не мог оторвать глаз от картины Н. Дубовского "Притихло". Он бы не заметил этой картины в музее, где полно самых разных полотен, описывающих жизнь в застывших мгновениях. Но он помнил, как родители замерли перед ней, обнявшись, и как мать тихо прошептала отцу: "Надо же, как точно описано". Это благоговение он потом часто видел в фильмах, когда кто-то становился перед иконой. А тогда он просто начал всматриваться в пейзаж. Долго, пока вдруг вспомнил тот день над Волгой, когда они все вместе загорали на пляже. Туча пришла из неоткуда и встала над рекой, наполовину закрыв небо. Подул лёгкий ветерок. Остро обострились все запахи, будто травы, деревья и кусты вытянулись на цыпочках перед местом казни или какого-то ещё захватывающего зрелища. Двое людей в лодке, оказавшиеся на середине реки, начали усиленно работать вёслами, чтобы поскорее уйти от трагедии стихий, которая готовилась к страшному акту. Натан отчётливо вспомнил противостоящий взгляд устремлённых друг в друга реки и тучи, вертикали и горизонтали. И тут же по туче прошёл след от невидимого кинжала, распарывающего светом-крестом брюхо туче, из которой хлынула лавина.

Сейчас взгляд Лики, направлялся в его сторону тем же таинством природы. И из нарастающе-звенящей тишины он услышал или, скорее, понял ту самую ноту, которую полгода не решаясь родиться в невыразимых отношениях. Он замер от неожиданности, не разобрав, сказала ли что-то Лика или сама тишина оглушила его уши. Ему захотелось грести к берегу, поскорее обернуть всё в шутку, прижать Лику к груди, зарыдать и,смеясь, и подбросить её высоко, как пушинку. Как ребёнка, который не умеет думать, потому полностью отдаётся свободе чувства. Но он молчал и не двигался, как туча, приговорённая к смерти через освобождение от содержимого. Его чуть качнуло в сторону, когда Лика встала. Она всё ещё была рядом. Если бы она была позади - он смог бы подать ей руку, если бы впереди - протянуть, чтобы приблизиться. Но она была рядом, чтобы исчезнуть, исчезнуть навсегда в следующий миг.

Вспыхнул свет в прихожей и тотчас погас. В замке прогремел гром ключа, закрывающего дверь. Лифт, которого он никогда не замечал, упал на дно так, будто случился взрыв, от которого зашатались стены. Натан выскочил на балкон и уставился на машину. Но к ней так никто не подошёл. И только спохватившись на другой мысли, он увидел её, идущую по направлению к шоссе. В шкафу на балконе лежали сигареты и зажигалка с тех пор, как он бросил курить. И то и другое казались мёртвыми, не падающими никаких признаков жизни для соития. Но потом пламя загорелось, а сигарета выпустила едкий дым, а он как будто застыл и, покинув тело, полетел за Ликой.


Жизнь - это тайна, которую нужно прожить, а не проблема, которую нужно решить.

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Картина вторая. Выбор

 

1630.jpg

 

Когда шок прошёл, Натан вернулся к столу. Ноутбук заснул. Ткнув рассеянно пальцем и, дождавшись света, он, очевидно, нажал клавишу, которая закрыла все страницы.

- Нужно взять себя в руки, - громко и уверенно произнёс Натан. - Ты же был готов к этому. Ты уже решил, что ничего страшного не произошло, нужно просто перешагнуть по мосту в другую жизнь, которая начинается прямо здесь. У тебя есть тема. У тебя есть, чем занять мысли, чтобы не думать о неизбежности, которая рано или поздно совершится. Неважно, каким образом. В этот раз это так. Лика не была твоей никогда. Она пришла в твою жизнь и может уйти, когда ей захочется. Она свободна распоряжаться тем, что ей дано, по своему усмотрению, и, принимая решение, сама за него должна отвечать, не спрашивая совета и не ожидая поддержки. И если она не хотела об этом со мной говорить, то это значит, что я тоже не хотел об этом слушать. К чему лишние слова между взрослыми людьми, которыми мы только оправдываемся, заглушая зов сердца? Пора заняться делом.

"Вазопрессин" - вот что стало его исследованием. Последние годы работы всё плотнее подводили к какой-то разгадке, которая тут же подвергнется сомнению самой жизнью, чтобы идти дальше. Но пока манящая тайна не желала снимать с себя плаценту.

Всё в природе устроено так, что уму вечно приходится догонять её безграничную причину непрерывного движения. В исследованиях, к которым он примкнул, стало ясно, что однополые существа, сохраняющие устойчивость продолжения рода и способность к самовосстановлению от физической травмы, попав в определённые условия могут не выжить, подвергаясь всей своей молекулярной массой на полное исчезновение. Они не способны выработать те гормоны, которые не входят во вложенную программу. Двуполые существа менее устойчивы в психике, но от каждого из родителей ребёнок получается свой общий код, который способен перестраиваться под двойные условия. И у всех млекопитающих, в том числе и в человеке, есть антидиуретический гормон, вазопрессин, который изменяет заднюю долю гипофиза, увеличивая его или уменьшая от полученного опыт самоприспособления. Вазопрессин называют ещё геном привязанности.

Как странно, что Натан, разбирающийся в связях партнёрства млекопитающих, от которых зависит поведение в выборе полигамии или моногамии, ни разу не подумал о том, что, возможно, те травницы, колдуньи, которые изготавливают отвары для привороженния партнёра, использовали заговор молекулярной структуры как раз под этот геном. Он не вызывает прилива чувств, но задаёт тон подчинения чужой воли, более сильной, которой втягивается тихое русло временной покорности.

- Ах, если бы я загорелся этой идеей - вернуть Лику с помощью вазопрессина, то, наверное, меня бы ожидало открытие для применения его на практике, - снова вслух, рассуждая с самим собой, проговорил Натан. - Но я этого не хочу. А значит, этот путь для меня закрыт. Нельзя делать что-то лично для себя, это приводит сознание снова к однополости, к повторению цикла, обречённого на самоуничтожение малейшими сдвигами в общей биосфере. Каждая половинка целого организма должна развиваться своей жизнью, ставя свои опыты в приспособлении и выживаемости в новых для себя условиях. Тогда общий опыт, соединяясь, становится намного богаче и тело-ум сильнее.

Он опять машинально стал набирать на клавиатуре сочетание слов с вазопрессином, на что Гугол выдал совсем непредсказуемые и никак не связанные с его работой подсказки-предложения, среди которых промелькнула даже какая-то картина. Натан удивился, но вспомнив, что он совсем недавно вспоминал пейзаж, решил пойти этим путём и открыл картинку.

Генрих Семирадский. Женщина или ваза? (Сложный выбор). Музей Фаберже в Санкт-Петербурге

Старый сенатор затрудняется в выборе между красивой невольницей и старинной вазой, которые ему предлагают фригийские торговцы. Рядом с ним стоит его сын и, не отрываясь, смотрит на обнаженную невольницу. Его выбор ясен. Он предпочитает молодую красавицу. Этот выбор делает ген, притягивая ум к безупречному телу.

Само тело - тот же самый сосуд, в котором непрерывно варится жизнь, поддерживая всегда тепло. Его хочется трогать, ощущать, а не только смотреть, видеть реакцию на прикосновение. В теле миллионы рецепторов-проводников, в том числе и от вазопрессина. Без них и этот один гормон, как без рук, как пустая ваза, очень изящная, но неподвижно бездейственна и предсказуема. Ваза может наполняться или освобождаться от чего-то только с помощью рук. Разумеется, что старый сенатор может выбирать, как между покоем и беспокойством. Но зачем ваза юнцу, которому внешнее богатство служит только для привлечения живой натуры, своей второй половинки? И может ли Натан забыть свою женщину, ради которой он продирается сквозь дебри кодов и шифры природы, раскрывающие тайну продолжения рода, человеческих тел? Есть ли смыл в работе, как в пустой вазе без содержимого живой души?

Крышка ноутбука сдвинула створки, предоставив этот сосуд самому себе. Натан быстро собрался и пошёл к тёще за сыном, по дороге купив два букета. На обратном пути он так и не решился что-то сказать сыну, всё ещё не веря в случившееся. Открыв дверь, он тотчас увидел любимое пальто и яркий шарф капитуляции. Лика была дома. Она вышла навстречу и впервые взглянула мужу прямо в лицо. Её глаза излучали тепло, говорящее о том, что всё ненужное ушло, сгорело, остановив огонь, вырывающийся за пределы семьи. Призрак счастья исчез.

А может быть Натан заговорил любимую женщину вазопрессином? Кто знает. )


Жизнь - это тайна, которую нужно прожить, а не проблема, которую нужно решить.

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Для публикации сообщений создайте учётную запись или авторизуйтесь

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать учетную запись

Зарегистрируйте новую учётную запись в нашем сообществе. Это очень просто!

Регистрация нового пользователя

Войти

Уже есть аккаунт? Войти в систему.

Войти
Авторизация  

  • Последние посетители   0 пользователей онлайн

    Ни одного зарегистрированного пользователя не просматривает данную страницу

×